Саван из Овчины. Том 1 - Роман Вехов

Пушка, чавкнув, выбиралась из очередной ямы, чтобы через десять саженей увязнуть снова.

Пехотинцам было не легче. Глина, перемешанная со снегом и дождевой водой, налипала на сапоги пудовыми гирями, и солдаты то и дело останавливались, чтобы счистить ее штыками. Шинели, промокшие насквозь, висели на плечах тяжелыми, холодными мешками, не грея, а лишь усугубляя страдания. Ветер, острый и пронизывающий со снежной крошкой, задувал под воротники, пробирал до костей, и люди шли, сгорбившись, втянув головы в плечи, прижимая к груди окоченевшие руки.

Над колонной стояла какофония звуков — ни с чем не сравнимая симфония войны, в которой сплетались воедино надсадный кашель десятков сорванных простуженных глоток, свистящее дыхание тех, у кого легкие были сожжены лихорадкой, глухие шлепки сапог и подков по грязи, бряцание оружия, скрип колес, матерная брань и понукания ездовых. И надо всем этим — тяжелое, свинцовое небо, что давило на плечи, словно могильная плита.

Лица солдат были бледны и измучены. Глаза, воспаленные от недосыпа и ветра, смотрели в одну точку — туда, где впереди, за пеленой тумана, угадывались очертания гор. Никто не разговаривал: берегли силы. И только Звонарев, как всегда, не мог идти молча. Он шагал в середине колонны, и его черные, лихо закрученные усы, покрытые капельками влаги, воинственно топорщились в стороны. Унтер кашлянул, прочистил горло и вдруг, перекрывая шум ветра и чавканье грязи, затянул зычным, сильным голосом:

Эй, вы, горы заснеженные,

Да леса непролазные!

Не сломить вам солдатушек,

Молодцов светлоглазых!

Песня была простая, почти безыскусная, из тех, что солдаты складывают сами, на привалах, у костров. Но в ней была та особая, разудалая сила, что заставляет забыть и холод, и усталость, и страх. Несколько голосов, сперва робко, а затем все увереннее, подхватили припев. Запели казаки из сотни Луки — у них был свой, особый, гортанный распев. Запели егеря. И вскоре уже вся колонна, от головы до хвоста, гремела песней, и от этого громогласного, хоть и нестройного хора словно бы отступили на время и сырость, и холод, и гнетущая тоска.

Тимоша шагал в строю и тоже подпевал, но мысли его были далеко. Они были там, на маленьком гарнизонном кладбище у восточной стены крепости, где днем ранее хоронили Егора.

…Похороны на рассвете вышли скромными, но торжественными. Первые бледные лучи едва пробивались через серые, тяжелые облака, неохотно высвечивая раскисшие каменистые холмики гарнизонного кладбища и сырую пелену сунженского тумана. Собралась почти вся рота — те, кто мог стоять на ногах. Раненые, что не могли ходить, провожали Егора из окон лазарета, глядя, как скорбная процессия медленно тянется через забитый телегами крепостной двор к восточным воротам. Глафира привела Айшат, и девочка, сама еще не оправившаяся от потери матери, смотрела на происходящее огромными, полными непонимания глазами.

Отец Никодим служил панихиду. Его голос, хриплый и надтреснутый, звучал под серым, промозглым небом особенно проникновенно. Он говорил о том, что смерть — не конец, а лишь переход. О том, что рядовой Георгий Гусев, павший от ран и болезней, теперь пребывает в обители, где нет ни печали, ни воздыхания. И многие плакали, слушая его, — плакали, не стыдясь слез, потому что Егор был хорошим парнем и его любили.

Майор Волков-Апостол стоял у края могилы. Его лицо, обветренное и суровое, было непроницаемо. Он стоял как скала — прямой, несокрушимый, — и только пальцы, сжимавшие рукоять камы за поясом, побелели от напряжения. Внутри у него что-то глухо, надрывно ныло. Быть может, та застарелая рана, что кровоточила каждый раз, когда он терял своих людей.

Когда тело Егора, завернутое в его собственную шинель, опустили в яму, Дмитрий первым бросил горсть земли. Потом отошел, уступая место другим. Он не говорил речей — да они и не требовались. Все, что можно было сказать, уже было сказано раньше, там, у походного костра, где Егор еще смеялся с казачьих баек в мирном ауле.

Тимоша стоял у самого края могилы и смотрел, как комья мерзлой земли падают на шинель, укрывающую тело друга, и думал. Думал о том, что Егор больше никогда не спросит его, как правильно сворачивать цигарку. Никогда не пожмет плечами с тем своим простодушным видом. Никогда не скажет: «Тимох, глянь, еще один зуб шатается». Его больше нет. И никогда не будет. И от этой мысли внутри у Тимоши все холодело.

Но вместе с холодом в его душе росло и что-то другое. Что-то, похожее на тихую, упрямую решимость. Тимоша вспомнил слова майора, сказанные ему в палатке: «Сила не в том, чтобы не терять. Сила в том, чтобы, потеряв, идти дальше». И Тимоша понял: он будет идти. Ради Егора. Ради майора. Ради всех тех, кто еще жив и кто идет сейчас рядом с ним. И от этой мысли ему вдруг стало чуть легче. Так легче, что он даже улыбнулся — слабой, едва заметной улыбкой, которую никто не увидел.

…Теперь, шагая по раскисшей дороге и подпевая Звонареву, Тимоша все еще ощущал в груди эту глухую, ноющую пустоту, что осталась после смерти Егора. Но пустота эта больше не была ледяной и безысходной. Она стала чем-то иным — тихой, светлой печалью, что не мешала идти, а напротив — придавала сил. И он шел. Шел, невзирая на грязь, на холод, на усталость. Шел, потому что иначе было нельзя.

Дорога меж тем менялась. Равнина, по которой колонна двигалась первые часы, постепенно уступала место предгорьям. Упершись в непроходимую стену февральской чеченской чащобы, отряд замер. Дмитрий долго всматривался в эту зловещую, скованную ледяным оцепенением чащу, и с каждым мгновением внутри росло глухое понимание: соваться туда сейчас, без прорубленных топорами просек — чистая, безнадежная гибель.

Лес стоял сплошным, мертвым частоколом. Вековые дубы и чинары переплетались кронами так плотно, что полностью скрадывали дневной свет, а подножия их намертво забил колючий дикий самшит и тяжелые жилы обледеневшего кавказского плюща. Заросли превратились в сплошную деревянную баррикаду, через которую невозможно было протащить коней и артиллерийские лафеты. Каждая низина этого черного, глухого леса казалась идеальной засадой. Майор тяжело покачал головой. Понимая, что ломиться напролом — значит заживо похоронить егерей, казаков и пушкарей в первой же лощине, он негромко отдал распоряжения. Колонна развернулась, и цепь была вынуждена начать тяжелое, изнурительное восхождение. Чтобы обойти этот заросший вековой подлесок, Дмитрий увел людей в обход, на самый край скального обрыва.

Местность становилась все более пересеченной, и вскоре слева по ходу движения