Саван из Овчины. Том 1 - Роман Вехов

— А ты не ногами думай, а головой! — наставлял Звонарев. — Вот, помню, был у нас в роте один солдатик — Микиткой звали. Так он, когда уставал, начинал песни петь. Идет, бывало, по колено в грязи, а сам выводит: «Вдоль да по речке, вдоль да по Казанке…» И знаешь — помогало! И ему легче, и товарищам веселее. А потом его под Акушой убило. Но это другая история. Ты, главное, пой!

Фролов, скрипя зубами, но уже невольно улыбаясь, продолжал маршировать. Этот человек — Звонарев — обладал удивительным даром: он мог рассмешить даже приговоренного к смерти. Его байки, одна другой невероятнее, его шутки, порой грубые до скабрезности, его неиссякаемый оптимизм были тем топливом, на котором держался боевой дух роты. Дмитрий, наблюдая за ним со стороны, не раз думал, что без таких вот Звонаревых армия давно бы развалилась — не от пуль и клинков, а от тоски. Но за этой вечной, спасительной ухмылкой командир знал Звонарева как человека железной, редкой надежности. Обстрелянный, каленый унтер в посече не выдаст и не побежит; на него Дмитрий мог положиться в любой яростной стычке, точно зная, что этот тертый строевик прикроет спину там, где другие сломаются и отступят.

Крепость Грозная меж тем жила своей лихорадочной, прифронтовой жизнью. То и дело через ворота, взрывая сунженскую грязь, втягивались замученные провиантские обозы и конные разъезды, а под самыми земляными валами, за стенами, огромным табором раскинулся лагерь прибывающих войск. Одни батальоны наскоро пополняли припасы в цейхгаузах, другие, дав людям лишь краткий отдых и наскоро перевязав раненых в лазаретах, сразу уходили дальше, в горы, навстречу смерти. Вся крепость гудела, точно растревоженный улей, в лихорадочном ожидании скорого весеннего похода, и Дмитрий, проходя по тесному, забитому телегами двору, видел их всех.

Вот драгуны Нижегородского драгунского полка — угрюмые, пропыленные, с лицами, почерневшими от пороховой копоти и усталости; но под этой ветеранской грязью угадывалась старая порода прожженного на Линии полка, способного спешиться в любую секунду и пойти на чеченские завалы в одном строю с егерями. Их лошади, измученные горными переходами, понуро брели, опустив головы, а всадники, в засаленных, полинявших от кавказской сырости фуражных шапках, смотрели на мир с мрачной, отрешенной покорностью судьбе, что свойственна людям, слишком долго пробывшим на передовой.

Вот гренадерская рота Грузинского полка — широкоплечие, рослые ветераны, что шагали твердо, как скала, и в каждом их движении чувствовалась несокрушимая, каленая мощь, прокопченная кавказским порохом. Их заношенные суконные фуражки покачивались над строем, а тяжелые кремневые ружья покоились на широких плечах в такт размеренному, тяжелому шагу.

Следом, лениво переговариваясь на ходу и дымя трубками, втягивались ширванцы. Эту ермоловскую пехоту Дмитрий узнавал мгновенно — не по форме, от которой после бесконечных экспедиций мало что осталось, а по особому, тертому кавказскому прищуру. Обветренные лица, заношенные до дыр горские черкески вперемешку с выцветшими мундирами в заплатах, да насквозь стоптанные сапоги.

Вся Линия знала, что ширванцы — личные любимчики Ермолова, его верные «загорелые черти», помнившие Кавказ еще до того, как здесь заложили первый камень Грозной; их, обкатанных штурмами Ленкорани и штыковыми рубками старых персидских войн, швыряли в самые безнадежные просеки. В них не было чинной стати, и они обживали эту войну прямо на марше. Едва сбросив ранцы у крепостной стены, ширванцы уже по-хозяйски разводили костры, мгновенно приспосабливая суровый быт Грозной под себя.

А однажды в крепость, с гиком и свистом, с песнями и звоном сабель, влетели гусары. Это было золотое, слепящее великолепие Мариупольского полка — сочно-желтые доломаны с темно-синими воротниками, расшитые золотыми шнурами; надетые в рукава по зимнему времени ментики с оторочкой из густого черного меха; лихо заломленные кивера с белыми султанами; плотно облегавшие ноги синие чакчиры с золотым кантом и свисавшие прямо к стременам синие с золотой отделкой ташки. Кони их, горячие и породистые, гарцевали, всхрапывая и кося огненным глазом, а сами гусары, молодые, румяные, с усами, закрученными по последней столичной моде, казались сошедшими с парадной картины.

Это был временный сводный отряд офицеров, прибывших на Кавказ по собственному прошению, искавших здесь то ли скорых орденов, то ли забвения. Они шумели, смеялись, перебрасывались шутками, и их появление в мрачной, суровой крепости было подобно лучу солнца, пробившемуся сквозь грозовые тучи.

Дмитрий стоял у стены и смотрел на них. В его груди шевельнулась тень прежней жизни. Когда-то и он был таким. Теперь это казалось ему сном. Глупым, ярким, невозвратным сном.

«Как они еще живы? — думал он, глядя на пестрые доломаны гусар. — В этих лесах, где каждый куст стреляет, такая яркость — верная смерть. Горцы же их за версту видят. Впрочем, может, в том и расчет? Выманить врага на себя? Безумная храбрость или безумная глупость — кто разберет…»

Но вслух Дмитрий ничего не сказал. Лишь покачал головой и вернулся к своим делам.

Сотня Григория Гречишкина, в течение этой недели, покинула крепость. Прощание вышло скупым, по-казачьи: без долгих речей, без слез. Лука Тимофеевич стоял у ворот, прямой как струна, и смотрел, как сын садится в седло. Григорий, уже взявший поводья, вдруг обернулся, и в его глазах, всегда таких дерзких и веселых, блеснула предательская влага. Он шагнул к отцу и, не говоря ни слова, обнял его — крепко, порывисто, как обнимают в последний раз. Лука, чуть помедлив, ответил на объятие, и его жесткая, обветренная рука на мгновение задержалась на плече сына.

— Береги себя, батя, — сказал Григорий глухо.

— И ты себя береги, Гришка, — ответил Лука, и его голос не дрогнул. — Ты теперь не просто казак. Ты — хорунжий. Помни об этом. И возвращайся. Матери я сам напишу.

Григорий кивнул, вскочил в седло и, не оглядываясь, дал шпоры коню. Сотня, звеня оружием, вытекла за ворота и растаяла в серой пелене дождя — казачью лаву срочно перебрасывали вглубь Линии, на Сунженские посты к Назрани, затыкать оголившиеся фланги и стеречь пограничные редуты, пока главные силы корпуса будут вгрызаться в полыхающие чеченские предгорья. Лука еще долго стоял, глядя им вслед. Его пальцы, сжимавшие трубку, едва заметно дрожали.

Гвоздев всю эту неделю пропадал на плацу. Он тренировался с методичной одержимостью, с какой делал все. С рассвета до заката, не жалея ни себя, ни плотных тренировочных фашин, он рубил, колол, делал выпады, отрабатывал перехваты и секущие замахи, а рядом, по уши в февральской слякоти, до глухого, животного