Саван из Овчины. Том 1 - Роман Вехов

его груди глухо, надсадно ныла старая рана. Еще один солдат. Еще одно имя. Еще одна смерть. Майор принял ее, как принимал тысячу раз до этого, — спокойно, без слез, без истерики. Но это не значило, что она прошла бесследно. Просто все его раны были внутри. И кровоточили они тихо, незаметно для посторонних глаз.

—

Рассвет дня выступления выдался серым и промозглым. Туман, поднявшийся от Сунжи, окутал крепость плотной, влажной пеленой, и в этом тумане звуки разносились особенно глухо и тревожно. Апостолова рота строилась на плацу. Солдаты проверяли амуницию, подгоняли ремни, примыкали штыки. Рядом выстраивались казаки Луки — молчаливые, сосредоточенные, в седлах своих верных лошадей. Завернувшись в черные и бурые бурки, с шашками, покоившимися на портупеях по-кавказски, рукоятями назад, и трубками в зубах, они неподвижно держали равнение, пока животные шумно всхрапывали, кося огненным глазом в туман.

Артиллеристы запрягали тяжелых, ширококостных казенных коней, выведенных специально для орудийных упряжек. Эти ломовые гиганты, покрытые густой шерстью, не дрожали от грохота и сырости; они понуро, но мощно упирались копытами в раскисшую землю, крепя к передкам два единорога, чьи медные стволы тускло блестели в утреннем полумраке.

Сами пушкари — рослые, костистые, широкоплечие мужики — мощной породой своей были под стать коням и тяжелым четвертьпудовым орудиям. У каждого второго на кистях чернели старые, глубокие шрамы от пороховых вспышек, а загрубевшие пальцы были покрыты бугристыми пластами обгоревшей, намертво спекшейся кожи — вечной отметиной артиллеристов, привыкших голыми руками зажимать раскаленные орудийные запалы.

Бомбардиры и канониры работали молча, с глухой, сосредоточенной уверенностью людей, что составляли главный, неумолимый козырь Корпуса на этой кавказской каторге бездорожья, где пушки зачастую приходилось тащить на собственных хребтах и лямках сквозь раскисшую сунженскую глину. Из-под засаленных фуражных шапок угрюмо смотрели обветренные лица; почти у каждого в зубах дымилась козья ножка с ядреной махоркой, сизый дым которой смешивался с сырым туманом. Усы — у молодых канониров лихо закрученные, у старых бомбардиров густые, понурые, прокуренные до желтизны и опаленные порохом, — хранили мудрое, окопное спокойствие, перед которым отступал любой страх грядущей резни.

Заправлял всем этим угрюмым сословием старший фейерверкер Федорченко — мужик саженного роста, размашистый в кости, на котором казенный мундир трещал в лопатках, а в огромные лапищи намертво въелись нагар и оружейный деготь. В крепости он слыл самым языкастым унтером, чей злой, зычный мат не раз долетал до самой комендатуры. Федорченко слов не выбирал, костил рекрутов и интендантов последней бранью, и даже сейчас, молча шагая между лафетами, он то и дело дергал своими усами — уже подернутыми сединой, но въедливо прожженными пушечной рыжиной и едкой махоркой. В этом нервном, привычном движении сквозило такое красноречивое, вечное недовольство, словно унтер ежесекундно готов был взорваться новой громовой руганью. Но при всей своей желчности Федорченко оставался мужиком насквозь надежным: дело свое пушкарское он знал до слепоты, и ермоловские единороги слушались его баса лучше, чем уставных команд.

Дмитрий, уже в седле своей мохноногой кабардинки, объезжал строй. Его взгляд, цепкий и внимательный, скользил по лицам солдат — старых и новых, опытных и неопытных. Он видел их страх. Видел их решимость. И знал: они пойдут за ним. Куда угодно. Хоть в ад.

Перед тем как дать сигнал к выступлению, он спешился и направился к обозной телеге, где, закутанная в тулупчик, стояла Айшат. Рядом с ней, сложив руки на груди, возвышалась Глафира. Ее лицо, обычно румяное и оживленное, сегодня было встревоженным.

— Ну, майор, — произнесла она, и в ее голосе не было привычной ворчливости, — опять в пекло лезешь. Смотри у меня. Возвращайся. А то девчонка тут без тебя изведется.

Айшат смотрела на Дмитрия своими огромными, темными глазами. Она ничего не сказала, но Дмитрий и без слов понимал, что творится в ее душе.

— Я вернусь, — сказал он по-чеченски, присев перед ней на одно колено, чтобы оказаться вровень с ее лицом, и заглядывая под полог персидского платочка, что ей подарил Григорий Гречишкин. — Обещаю. А ты слушайся Глафиру. И учи русский язык. Он тебе пригодится.

Айшат чуть заметно кивнула. Потом, неожиданно для всех, она сделала робкий шаг вперед и, обняв Дмитрия за шею тонкими детскими руками, поцеловала его в колючую от щетины щеку. Это было так неожиданно, так трогательно, что даже суровая Глафира смахнула слезу. Дмитрий, сам не свой от этого детского жеста, на мгновение замер. Потом он медленно поднялся с колена, расплываясь в мягкой, отцовской улыбке, и бережно провел большой, заскорузлой от походной жизни ладонью по ее макушке, после чего развернулся и решительно направился к строю.

— Рота! — гаркнул майор, и его голос, усиленный туманом, разнесся над плацем. — Выступаем! На Автуры! С Богом!

Колонна пришла в движение. Заскрипели колеса обозных телег, зазвенело оружие, зачавкала под сотнями сапог жидкая февральская грязь. Ворота крепости медленно, со скрипом, распахнулись, и строй, вытекая за стены, растворился в серой пелене тумана. Впереди был долгий путь. Впереди был аул Автуры. Впереди была кавказская смерть.

Глава 23. Рев Хулхулау

Рассвет вовсю правил миром, и туман, поднявшийся от реки Сунжи, тяжело клубился над землей, скрадывая очертания гор и делая мир призрачным, зыбким, словно сотканным из дыма и влаги. Колонна шагала в полном молчании — только чавканье сотен сапог по раскисшей глине да глухой стук копыт сопровождали ее движение. Февральская распутица превратила дорогу в сплошное месиво: снег, еще недавно лежавший плотным настом, теперь растаял, пропитал землю влагой, и грунт под ногами превратился в вязкую, липкую жижу, что засасывала сапоги по щиколотку, а то и глубже. Каждый шаг давался с усилием: егеря, нагруженные ранцами и ружьями, выдирали ноги из грязи с характерным, хлюпающим звуком.

Хуже всего приходилось артиллеристам. Два четвертьпудовых единорога были сущим наказанием на этой дороге. Колеса их, обитые железными ободьями, увязали в глине по самую ступицу, и лошади, выбиваясь из сил, храпели и рвались из упряжи, в то время как ездовые, матерясь в голос и нахлестывая их кнутами, пытались сдвинуть орудия с места. Широкоплечие артиллеристы ухватившись за колеса и лафеты, толкали пушки, увязая в грязи по колено, падая, вставая и снова падая. Их мундиры, еще недавно темно-зеленые, теперь были покрыты коркой засохшей глины вперемешку с конским навозом, и сами они походили не на солдат регулярной армии, а на каких-то доисторических чудовищ, выползших из первобытной жижи.

— А ну, взяли, шкуры барабанные! — ревел старший фейерверкер Федорченко своим зычным прокуренным басом, упираясь плечом в ступицу. — Еще