Саван из Овчины. Том 1 - Роман Вехов

При каждом обороте сталь издавала хищный, поющий шелест, который гипнотизирует и завораживает, — казалось, сам воздух послушно и обреченно расступается перед этим совершенным, рожденным для здешней глухой резни клинком, не в силах ему противиться. Это был страшный, завораживающий танец булата — слепая и совершенная геометрия войны, в которой не оставалось места для человеческой жалости, а лишь чистая, выверенная посечь. В каждом безупречном круге шашки «Лами» сквозила мертвая, онемелая пустота человека, для которого этот свист давно стал единственным способом дышать посреди кавказского ада.

Гвоздев стоял, не шевелясь, и смотрел. Он видел перед собой не просто офицера, что демонстрирует приемы. Он видел воина, ставшего единым целым со своим оружием. Воина, прошедшего через онемелую бездну унижения, одиночества и горечи, но вышедшего из нее не сломленным, а сплавленным с этой землей воедино, ожесточенным до той звенящей, неумолимой прочности, какая дается лишь старым кавказским клинкам после сотой рубки.

Дмитрий закончил демонстрацию и, тяжело дыша, опустил шашку.

— Вот так, — произнес он. — Теперь ты. Бери свою. И повторяй за мной.

Гвоздев потянул шашку из ножен, чувствуя, как чужое железо холодит кожу — взять в руки клейменую сталь убийц — было все равно что испить чашу со сгущенной, черной полынью, горько и тошно. Это выламывало суставы, выворачивало наизнанку саму его мертвую, иссушенную Тифлисом природу, но утробная, сковывающая пустота выжженной души требовала этой заупокойной тризны.

Когда клинок полностью лег в его ладонь, Гвоздев вдруг замер, пораженный: после всего увиденного и сказанного Дмитрием старое оцепенение дало глубокую, пугающую трещину, и дагестанский булат больше не казался чужим, враждебным предметом. Это отторжение уступило место какому-то темному, хищному сродству, и длинные, сухие пальцы Гвоздева, больше похожие на когти крупной птицы, судорожно обвили рукоять из черного рога, намертво врастая в чужую сталь.

Это было жуткое, темное единение, словно само жало нащупало израненные, онемелые нервы в его правой руке, превращаясь в безупречное костяное продолжение тела, и Гвоздев начал повторять движения — сначала медленно, неуклюже, рассекая сырой февральский воздух с тяжелым, ломаным сипом, но с каждым новым кругом булатная дуга летела все быстрее, все увереннее, подчиняясь слепой и страшной автоматике Палача.

— Хорошо, — сказал Дмитрий, раскуривая трубку и не сводя глаз с мерцающей во тьме дуги. — У клинка нет памяти о том, чья рука его выковала. Он принял тебя.

— Я чувствую, — тихо, почти на грани шепота отозвался Гвоздев, и его пальцы-когти сделали короткий выпад. — Баланс другой. Ложится… правильно.

— Так и должно быть, — Дмитрий затянулся, выпуская облако горького дыма. — Привыкай.

Они тренировались еще около часу, пока окончательно не стемнело. Когда Гвоздев, убрав шашку в ножны, попрощался и зашагал прочь, Дмитрий остался на плацу один. Он стоял, глядя в темное небо, и медленно поглаживал пальцами потемневший от времени деревянный чубук трубки, а в голове его упрямо прокручивалось то, что только что произошло.

Палач, выжегший в себе все человеческое слепой, въевшейся в кости ненавистью к горцам, сжал в руке их оружие — и чужой булат не обожженную плоть выдал, не отторгнул взбешенно, а лег послушно, точно влитой. Стали ведь все равно, кто ее держит. Железо служит тому, кто умеет с ним обращаться.

«Вот так и мы, — думал Дмитрий. — Мы все — оружие в чьих-то руках. И нам все равно, кто нами владеет. Мы просто делаем свое дело. Рубим. Колем. Убиваем. А кто прав, кто виноват — это решит история. Если она нас не забудет».

Дмитрий глубоко затянулся. Табак в чашечке на мгновение ярко и зловеще вспыхнул, багровым отсветом выхватив из густоты темных сумерек его цепкие зеленые глаза и густые рыжие усы, под которыми на мгновение заиграла легкая волчья ухмылка. Он постоял еще немного, затем направился к своей палатке.

Завтра предстоял новый день. Новые тренировки рекрутов. Новые бумаги. А через неделю — поход и штурм. И нужно было успеть подготовить к этой резне и себя, и своих людей. Всех — и старых волков, и вчерашних крестьянских парней. Потому что на войне нет чужих. На войне есть только свои — и мертвые.

Глава 22. Сшитый гарью Корпус

Неделя, отпущенная на подготовку рекрутов, пролетела как один день — стремительно и беспощадно. С рассвета и до заката на плацу не умолкал шум учений: слышались отрывистые команды унтеров, дробный топот сапог, лязг оружия и тот особый, ни с чем не сравнимый звук, что издает сталь, пробивающая тугую фашину. Пахло мокрой землей, дегтем, ружейным маслом и неуловимой, тревожной свежестью, что приносил с гор влажный февральский ветер.

Новобранцы, что еще неделю назад были бесформенной, дрожащей массой, теперь на глазах обретали стать. Учения, проводимые фельдфебелем Степановым и младшим унтер-офицером Звонаревым, были суровы, но действенны. Степанов, этот кряжистый, ширококостный мужик с лицом, изрезанным шрамами, словно старая дубовая кора, и с глазами, что смотрели на мир спокойным, немного усталым равнодушием, гонял рекрутов до седьмого пота. Он был немногословен и суров, но его суровость не была жестокостью — скорее отцовской требовательностью, что не позволяет спуску, ибо знает: спуск на учениях обернется смертью в бою. Георгиевский крест, тускло блестевший на его пропотевшем мундире, был для новобранцев зримым подтверждением того, что этот человек знает, о чем говорит.

— Штык держи ровнее! — рычал Степанов на Петрова, голубоглазого паренька, что при первой встрече трясся от страха. — Не как оглоблю, а как продолжение руки! Штык — он живой! Он должен чувствовать, куда ты его направляешь! Еще раз скосишь — будешь до вечера с бревном на плече бегать!

Петров, бледный и запыхавшийся, но уже не трясущийся, старательно выправлял стойку. За эту неделю он изменился: страх в его глазах уступил место сосредоточенной решимости, а движения, еще недавно неуклюжие и дерганые, стали более плавными и уверенными.

Звонарев, напротив, был душой учений. Его метод воспитания новобранцев разительно отличался от степановского: он не рычал, не грозил, не наказывал — он смеялся. Его черные, лихо закрученные усы то и дело подергивались от едва сдерживаемой улыбки, а в глазах плясали бесовские огоньки, что предвещали очередную шутку или байку.

— Эй, Фролов! — окликал он тамбовского здоровяка, что, обливаясь потом, пытался поспеть за общим строем. — Ты чего хмурый такой, как грозовая туча? Гляди веселей! Война — она, брат, веселых любит! Мрачные-то первыми дохнут! От тоски!

— Какое уж