Саван из Овчины. Том 1 - Роман Вехов

не разделял горцев на мирных и немирных, на кунаков и абреков. Для него все они были на одно лицо — смуглые, бородатые, с кинжалами в зубах — все они были виновны в том, что его Машенька и Катенька лежат в сырой тифлисской земле. И когда он вел своих солдат в штыковую, в его темных, глубоко запавших глазах не было ни злобы, ни ярости — только расчетливый, беспощадный профессионализм Палача, что вершит возмездие.

После ужина, когда офицеры, раскланявшись с комендантом, вышли на воздух, Гвоздев на мгновение задержался рядом с Дмитрием.

— Поздравляю с повышением, — произнес штабс-капитан своим обычным, глухим голосом. — Заслужил.

— Благодарю, — ответил Дмитрий.

— И еще, — Гвоздев помедлил, словно подбирая слова. — Я знаю, что ты… что у тебя эта девчонка. Чеченка. Я слышал разговоры. Кто-то говорит, что ты спятил. Кто-то — что ты предатель. Я так не считаю, — он посмотрел Дмитрию прямо в глаза, и в его взгляде на мгновение мелькнула нехарактерная для него человечность. — Я считаю, что ты делаешь то, что должен. Как офицер. Как человек. И я… я уважаю тебя за это.

Гвоздев резко вытянулся во фрунт, привычным офицерским жестом коснулся пальцами козырька и, чеканя шаг, пошел прочь, не дожидаясь ответа. А Дмитрий остался стоять, глядя ему вслед, и на душе у него было странное, горькое тепло.

—

Уже под ночь, когда в гарнизонных казармах уже погасили огни и только часовые на стенах перекликались в темноте, у подножия восточной стены крепости, в стороне от штабных зданий и любопытных глаз, собрались те, кто хотел обмыть повышение Дмитрия не по-штабному, а по-своему — по-походному, у костра, с водкой, табаком и солдатскими байками.

Здесь были все свои: Лука Тимофеевич, что восседал на пустом бочонке из-под пороха и, попыхивая носогрейкой, щурился на огонь; Григорий, что, несмотря на чин хорунжего, держался запросто и все порывался обнять новоиспеченного майора; Степанов, чье суровое, изрезанное шрамами лицо сегодня было почти добрым; Звонарев с донцем Митяем, успевшие за долгие дни марша и крепостной рутины намертво прикипеть друг к другу, теперь заправляли всем костром, наперебой вываливая в круг такие немыслимые байки, что даже тертые ветераны покатывались со смеху; Михеич, что притащил с собой котелок с остатками ужина и теперь разогревал его на углях; Глафира, сидевшая чуть поодаль, но внимательно слушавшая.

Дмитрий, не лишним будет упомянуть, с оскалом выхлопотал у Берендеева дозволение для маркитантки остаться при крепости. Ему стоило немалых трудов уговорить старого майора не выставлять бабу с пожитками за ворота, но Дмитрий настоял: Глафире нужно было приглядывать за сиротой Айшат, да и для его людей ее телеги с честной водкой, махрой и добрым табаком были спасением в этой глуши. Комендант в итоге махнул рукой, и теперь Глафира законно вела свои дела при роте.

Тут же, ловя каждое слово рассказчиков, грелись еще десятка полтора старых егерей и казаков — все они пришли к общему костру, чтобы поздравить Батьку с новым чином. Но не хватало двоих: Тимоши и отца Никодима.

Батюшка не имел возможности сидеть здесь, на сырой кавказской земле среди прокуренного сукна и матерной казачьей ругани. Его не выпускала хлипкая, сколоченная из сырых бревен гарнизонная церквушка, что удушливо чадила дешевым воском и ладаном. Отец Никодим круглыми сутками отпевал умиравших рекрутов, тщетно пытаясь вымолить у Бога пощаду для этой обреченной, выгорающей до костей крепости.

Тимоша же остался в казарме — сказался больным. Дмитрий знал, что это не совсем правда: Тимоша не был болен телом, но душа его кровоточила. И командир не стал настаивать, понимая, что парню нужно время.

Когда кружки наполнили и первый тост — за здоровье новоиспеченного майора — дружно выпили, Федька, молодой лопоухий казак из сотни Луки, вдруг набрался смелости. Заикаясь от смущения, он обратился к Дмитрию:

— Ваше высокоблагородие… Дмитрий Николаич… А правду люди гуторят, или брешут, будто вы в прежние года в гусарах ходили? В самом Питере? И чего ж вы там такого накуролесили, что вас сюда на Кавказ сослали?

По кругу пробежал смешок. Кто-то шикнул на Федьку — мол, куда лезешь, щенок, — но Дмитрий, против ожидания, не рассердился. Напротив — он широко улыбнулся, сверкнув своими волчьими клычками, и произнес:

— Правду говорят. Был гусаром. Лейб-гвардии штабс-ротмистром. И творил, братец, такое, о чем теперь вспоминать — и смех, и грех.

— Расскажите! — вырвалось у Федьки, и он тут же покраснел до корней волос.

— Расскажи, Волк, — поддержал его Лука. — Чего уж там. Люди должны знать, что их командир не всегда был таким мрачным сычом.

Дмитрий усмехнулся, затянулся трубкой и, выпустив облако дыма, начал:

— Ну, слушайте. Было это летом восемнадцатого года. Я тогда только-только получил чин штабс-ротмистра и гулял по этому поводу так, что чертям в аду тошно стало. А в Петербурге, надобно вам знать, был трактир один — в Демутовом отеле, у самого Невского. И славился этот трактир тем, что там собирались самые отчаянные головы со всей гвардии. И вот, значит, сижу я там с приятелями, пью шампанское, и вдруг входит корнет Велепольский — а он, надобно сказать, был известный враль и хвастун — и заявляет: «Господа! Кто из вас сможет проскакать на коне по парадной лестнице Зимнего дворца, не задев ни одной ступени?»

— По лестнице Зимнего?! — ахнул Федька.

— По лестнице, — подтвердил Дмитрий. — А я был молод, горяч и, признаться, изрядно пьян. Встаю и говорю: «Я смогу». Все, конечно, в хохот. А я им: «Спорим на дюжину шампанского?» Ну, ударили по рукам. И я, не будь дурак, оседлал своего Вулкана — конь был, доложу я вам, золотой, — и поскакал к Зимнему.

— И что?! — не выдержал Григорий, подавшись вперед.

— А то, — Дмитрий сделал драматическую паузу, — что, на мое счастье, в ту ночь как раз был большой бал, где распоряжался граф Милорадович. И когда я вломился на коне в парадные двери, часовые так оторопели, что даже не попытались меня остановить. Я проскакал по лестнице, выбил копытами пару стекол в галерее, развернулся — и обратно! А внизу меня уже ждал взвод караула с ружьями наперевес. И арестовали бы меня непременно, кабы не Милорадович. Он, старый лис, выглянул с балкона, увидел меня на коне посреди Дворцовой и как захохочет! «Оставьте его, — говорит, — этот гусар стоит целого эскадрона! Такая отвага на войне пригодится!» И велел отпустить.

По кругу прокатился громовой хохот. Солдаты хлопали себя по коленям, вытирали слезы. Митяй зашелся особенно заливистым смехом, отчего его сивый ус