Саван из Овчины. Том 1 - Роман Вехов

— Ай да граф! — выдохнул Митяй, утирая проступившую слезу заношенным рукавом черкески. — Ай да сукин сын, прости мне Господи! Наш старик Ермолов за подобные коленца велел бы перед строем до синих веников нагайками спину расписать, а столичные господа, гляди-кось, отвагу эскадронами меряют. Вытрясли хоть с того брехуна выигрыш-то, Дмитрий Николаич? Дорога, чай, дюжина питерского вина была?

Казак Егорка, негромко посмеиваясь в густые усы, качал головой в такт запалу своего товарища, и серебряная серьга в его левом ухе приметно поблескивала.

Эти двое — донец Митяй и кубанец Егорка, — при всей своей сословной розни, являли собой монолитный оскал линейного казачества. Митяй, привыкший к бескрайнему степному раздолью, и Егорка — заматерелый пластун, выросший в сырых плавнях Черноморья, но пересаженный на Сунже в седло своего верного мерина Васьки. Скрытный, нелюдимый, обретший в лесных дозорах тот особый, волчий норов, что отличал истинных черноморских пластунов, Егорка неохотно сходился с пришлыми степняками. И все же на этом кавказском рубеже Митяй и Егорка стали назваными братьями, намертво сшитыми общей каторжной долей и глухой, выверенной в боях верой в их донского есаула Луку Тимофеевича Гречишкина.

Дмитрий, стряхивая пепел из трубки прямо в костер, продолжил свою гвардейскую историю:

— А как же, Митяй, вытряс до последней капли. Велепольский хоть и был хвастуном, но честью полка не рисковал. На следующий же вечер дюжина шампанского стояла в моем куверте. И надобно сказать, братец, до утра мы ее не донесли — нагулялись так, что на утреннем разводе половина нашего эскадрона спала в седлах, благо кони у нас были обучены держать строй без господ офицеров.

По кругу снова прокатился одобрительный гул.

— А правда, что вы шампанское саблей открывали? — спросил еще кто-то.

— Истинная правда, — кивнул Дмитрий. — И не только открывал. Один раз, на спор, я срубил горлышко бутылки, не разбив ее, а потом выпил все до дна, держа бутылку за отрубленное горлышко. И ни капли не пролил.

— Ну, это уж ты, Волк, заливаешь! — недоверчиво хмыкнул Лука.

— Хочешь, докажу? — Дмитрий игриво прищурился на Луку, встал и, выхватив шашку, одним неуловимым движением срубил горлышко стоявшей на бочонке бутылки с чихирем. Горлышко отлетело в сторону, а вино даже не выплеснулось. Дмитрий подхватил бутылку и, запрокинув голову, осушил ее до дна. Солдаты взревели от восторга.

— Вот это Батька! — кричал Звонарев. — Вот это Апостол! Да с таким командиром мы хоть на штурм ада!

— На штурм ада мы пойдем через две недели, — усмехнулся Дмитрий, вытирая усы. — А пока — пейте, братцы. И помните: мы живы. И пока мы живы — мы непобедимы.

И снова грянул шальной, надрывный смех, и снова по кругу полилась мутная, обжигающая горло водка, и над притихшим плацем крепости Грозной, глуша скрип бастионных бревен, лениво зазвучали протяжные казачьи песни. Дмитрий сидел у самого костра, чуть откинувшись назад, и молча смотрел на этих людей сквозь дрожащее марево пламени. Он вглядывался в иссеченные морщинами, заросшие щетиной лица, в бурые пятна кавказской глины на рукавах черкесок и мундиров, и в прокуренные усы — всматривался в свою волчью стаю. И отчетливо чувствовал, как в груди медленно разливается живой, горячий покой. Не от хмельного чихиря, нет. От того, что Дмитрий был здесь, среди них, и они до последнего вздоха были с ним. И эта верность оставалась единственным, что по-настоящему имело для него значение.

Глава 21. Полынь

Февраль на Кавказе — месяц переменчивый и коварный. Еще неделю назад мороз трещал такой, что деревья в лесу лопались с пушечным грохотом, а нынче с гор потянуло влажным, душистым ветром, небо затянуло серой, низкой пеленой, и заморосил первый, еще робкий, но настойчивый дождь. Снег, что лежал на склонах нетронутым белым покрывалом, начал оседать, темнеть, пропитываться влагой, и повсюду — на дорогах, на плацу, в узких улочках крепости — образовалась липкая, чавкающая под сапогами слякоть, что способна вымотать душу похлеще любого мороза. Воздух, еще недавно сухой и колючий, теперь был напоен запахами мокрой земли, прелой прошлогодней листвы и того неуловимого, тревожно-сладостного аромата, что предвещает скорое пробуждение природы.

Пахло весной. Но до истинного весеннего тепла было еще далеко, а вот дух близкого, неизбежного большого похода уже вовсю заполнял крепость, нарастая с каждым днем вместе с гулом прибывающих батальонов и казачьих сотен. Грозная полнилась этим тревожным, лихорадочным ожиданием; весна на Кавказе несла с собой не мир, а предчувствие большой, кровавой работы, к которой корпус готовился с мрачной деловитостью.

В это самое утро, когда туман, спустившийся с гор, окутал крепость Грозную плотной, влажной пеленой, в ворота ее, гремя колесами и разбрызгивая грязь, втянулась колонна обозных телег. На телегах, укрывшись от дождя рогожами и дырявыми шинелями, сидели люди — молодые, безусые, с испуганными и одновременно любопытными лицами. Это было пополнение. Рекруты, что прибыли из глубинной России, чтобы заменить павших в боях и умерших от болезней. Те, кому предстояло стать пушечным мясом — или, если повезет, солдатами.

Дмитрий встречал их на плацу, стоя под моросящим дождем, в своей неизменной бурой черкеске и высокой каракулевой папахе, что уже успели намокнуть и потемнеть от влаги. Рядом с ним выстроились Гвоздев, Степанов и Звонарев, а чуть поодаль, у стены, курили трубки несколько казаков из сотни Луки, что явились поглазеть на свежее мясо.

Рекруты, неуклюже спрыгивая с телег, строились в неровную, жидкую шеренгу. Их было около сорока человек — молодых, растерянных, одетых в новенькие, еще не обмятые мундиры, что топорщились на плечах и висели мешками. У каждого за спиной — тощий вещевой мешок, а на плече — казенное кремневое ружье, что они держали так неловко, словно не оружие это было, а оглобля. Лица у всех были разные: у кого — бледные, испуганные, с бегающими глазами; у кого — напряженные, но решительные; а у иных — и это Дмитрий заметил сразу — уже проступало то особое, юношески-наглое выражение, что свойственно мальчишкам, еще не нюхавшим пороха, но уверенным в собственной непобедимости. Они глядели на мир с надменным прищуром, поигрывали желваками, перешептывались, пряча в уголках губ снисходительные усмешки.

Дмитрий вышел вперед, обвел строй тяжелым, ничего не упускающим взглядом и заговорил. Голос его, хриплый и низкий, разносился над плацем, перекрывая шум дождя.

— Здорово, орлы! — произнес он, и строй нестройно, вразнобой, ответил