Саван из Овчины. Том 1 - Роман Вехов

И казарма мгновенно, до самого дощатого потолка, сокрушительно взорвалась таким неистовым, утробным ревом восторга и звенящим раскатистым свистом, что тяжелые бревенчатые стены, казалось, мелко задрожали в ответ. Гул этой солдатской лавы докатился до самых дальних крепостных валов, и часовые на стенах крепости, услышав его, переглянулись. Они хмуро зыркнули друг на друга из-под кожаных козырьков своих высоких киверов, но тут же расплылись в улыбках и покачали головами: «Ну, егеря… ну, Апостоловы… те еще черти».

—

Когда Дмитрий вышел из казармы, оставив за спиной гомон и радостный гвалт своих егерей, уже смеркалось. Короткий зимний день угасал, и небо над крепостью окрасилось в нежно-фиолетовые тона. Мороз к вечеру окреп, и снег под сапогами звонко хрустел. Дмитрий остановился на ступенях, поправил папаху, запахнул бурку и, достав трубку, закурил. Ему хотелось побыть одному — хотя бы несколько минут, чтобы переварить все, что случилось за этот бесконечно длинный день.

Но одиночество его продлилось недолго. Со стороны обозных телег, где расположилась Глафира со своим немудреным скарбом, доносился смех — звонкий, заливистый, совершенно не вязавшийся с суровой обстановкой военной крепости. Дмитрий прислушался и улыбнулся помимо воли. Этот смех принадлежал Айшат. Несмотря на пережитое, она смеялась. И от этого звука на душе у Дмитрия становилось теплее. Он зашагал в сторону телег.

У костра, разложенного прямо на утоптанном снегу, собралась небольшая компания. Глафира, восседавшая на перевернутом бочонке, чистила картошку, ссыпая очистки в жестяное ведро, и что-то ворчала себе под нос — но ворчание это было скорее для порядка, без настоящей злобы. Рядом с ней, на куче соломы, закутанная в тулупчик и укрытая буркой, сидела Айшат. В руках у нее была тряпичная кукла — грубо сшитая, с пуговицами вместо глаз и паклей вместо волос, но девочка прижимала ее к груди с такой нежностью, словно это была самая дорогая игрушка на свете. Эту куклу ей смастерила Глафира, и с тех пор Айшат не расставалась с ней.

Перед девочкой, уперев руки в бока, стоял Григорий Гречишкин. Его черкеска, расшитая серебром, поблескивала в свете костра, а лихо закрученные усы топорщились так, словно он только что сошел с парадного портрета. Он изображал какого-то неведомого зверя — то ли медведя, то ли горного барса, — рычал, вращал глазами и размахивал руками, чем приводил Айшат в полный восторг. Девочка хохотала, прикрывая рот ладошкой, и в ее темных глазах, еще недавно полных ужаса, теперь плясали искры веселья.

— А вот так! — рычал Григорий, делая страшное лицо. — А вот так ходит горный барс! Он крадется, крадется — а потом — прыг! И цап-царап!

Он изобразил прыжок и, приземлившись на четвереньки, пополз к Айшат. Девочка с визгом отшатнулась, но тут же засмеялась еще громче, потому что Григорий, не рассчитав, запутался в полах собственной черкески и растянулся на снегу.

— Эх, Гришка! — донеслось от костра. Лука Тимофеевич, сидевший на бревне с неизменной носогрейкой в зубах, покачал головой. — Ядрен батон, ну что ж ты за казак такой? Барса изобразить не можешь! Барс — он грациозный, он не путается в собственной черкеске!

— Так я ж не барс, батя, я — казак! — отозвался Григорий, поднимаясь и отряхивая снег с колен. — Казаку грация ни к чему. Казаку — шашка да конь. А барсы эти пусть по горам скачут.

— И то верно, — хмыкнул Лука и, заметив подходящего Дмитрия, махнул рукой. — А, Волк! Иди к нам! Глянь, как твоя дочка веселится!

Дмитрий подошел, и Айшат, увидев его, тотчас перестала смеяться и уставилась на него своими огромными, темными глазами. В ее взгляде не было страха — только спокойное, изучающее любопытство. Она еще не до конца доверяла ему — но уже не боялась.

— Здравствуй, Айшат, — сказал Дмитрий по-чеченски и, присев на корточки, оказался с ней лицом к лицу. — Я смотрю, тебе весело.

— Этот казак — смешной, — ответила девочка, кивнув на Григория. — Он говорит, что он — барс. Но он не барс. Он — медведь. Неуклюжий.

Григорий, услышав перевод от Луки, расхохотался:

— Медведь! А ведь верно подметила, шельма! Батя, слыхал? Я теперь — медведь!

— Медведь и есть, — согласился Лука. — Только усы у тебя не медвежьи. Медведи усов не носят.

— Зато у них шерсть! — не сдавался Григорий. — Вот отращу бороду — и буду вылитый медведь!

Айшат, слушая их перепалку, снова засмеялась. Дмитрий, глядя на нее, мягко улыбался. Ему было хорошо. Просто хорошо — без причины, без повода, без оглядки на завтрашний день. Здесь, у этого костра, среди этих людей, он чувствовал себя почти дома.

— Ну что, Волк, — Лука подвинулся, освобождая место на бревне, — садись, рассказывай. Что там у коменданта-то еще было? Когда выступаем?

Дмитрий сел, вытянул ноги к огню и затянулся трубкой:

— Через две недели. Автуры.

— Автуры? — Лука присвистнул. — Добре… Это ж, почитай, самое осиное гнездо в Малой Чечне. А тебя одного посылают?

— С ротой и с казачьей сотней в придачу, — ответил Дмитрий. — Твоей, кстати. Берендеев уже распорядился. Так что мы с тобой, Тимофеич, опять вместе.

— Ну, вместе — оно и лучше, — кивнул казак. — Вместе-то мы сила. А что Ермолов? Как он вообще? Сказывают, он нынче лютует. После прошлогоднего бунта в Кабарде — никому не верит.

— Лютует, — подтвердил Дмитрий. — Но нас, похоже, оценил. Представление к ордену — это не шутка. Значит, мы ему зачем-то нужны.

— Нужны, нужны, — хмыкнул Лука. — Мы, Волк, всем нужны. Пока воюем.

Они помолчали, глядя в огонь. Потрескивали дрова, рассыпая снопы искр в темное небо. Где-то в крепости перекликались часовые. Глафира, закончив с картошкой, поднялась и, ворча, понесла ведро к походной кухне. Григорий, усевшись рядом с Айшат, что-то рисовал ей на снегу прутиком — должно быть, лошадь или собаку.

— А что с девчонкой-то решил? — спросил вдруг Лука, понизив голос. — Берендеев про нее знает?

— Знает, — кивнул Дмитрий. — Я доложил. Он, конечно, поворчал — мол, не положено, не по уставу. Но я сказал, что она — мой трофей. И что я за нее отвечаю.

— Трофей? — Лука поднял бровь. — Хорош трофей. Она ж живой человек.

— А что мне было ему сказать? Что я ее удочерил? Он бы меня на смех поднял. А так — трофей. Военная добыча. Это они понимают.

Лука покачал головой, но спорить не стал. Он знал: на войне свои законы. И если Дмитрий смог защитить девчонку, прикрывшись словом «трофей», — значит, так тому и быть.

— Ладно, — сказал Лука, поднимаясь. — Ты, Волк, иди-ка отдыхай. А то вон — лицо