Саван из Овчины. Том 1 - Роман Вехов

«Интересно, — подумал Дмитрий, — если бы отец узнал об этом… изменилось бы что-нибудь? Или он по-прежнему считал бы меня выродком и позором рода?»

Ответа не было. Да и не нужен ему был ответ. Дмитрий давно уже перестал жить ради отцовского одобрения. Он жил ради своих людей. Ради Тимоши, который учился убивать и выживать. Ради Егора, что гнил заживо от цинги, но продолжал идти. Вспоминался ему Звонарев со своими дурацкими байками и Степанов, который всегда оставался рядом. И Гвоздев, вечно шедший на самоубийственные вылазки. И Айшат, что теперь спала под охраной Глафиры и, может быть, впервые за долгое время не видела кошмаров. Ради них всех. И ради этой земли, которую он одновременно ненавидел и любил.

Дмитрий вышел на крыльцо. Солнце уже поднялось над стенами крепости, и снег искрился так ярко, что резало глаза. У дверей его ждал Лука Тимофеевич.

— Ну что, Волк? — спросил казак, прищурившись. — Как там Берендеев? Сильно лютовал?

— Лютовал, — усмехнулся Дмитрий. — А потом зачитал депешу от Ермолова. Меня к майору представили.

Лука на мгновение замер, потом широко, во весь рот, улыбнулся и хлопнул Дмитрия по плечу с такой силой, что тот едва устоял на ногах.

— Майор! — гаркнул он. — Ах ты ж, ядрен батон! Майор Волков-Апостол! Ну, поздравляю, брат! Это ж обмыть надо! Да так обмыть, чтоб вся Грозная гудела!

— Обмоем, — пообещал Дмитрий. — Но в другой раз. А сейчас… сейчас мне нужно к своим. Сказать им.

— Иди, — кивнул Лука. — Скажи. Они заслужили.

И Дмитрий, запахнув бурку, зашагал через двор — туда, где разместилась его Апостолова рота. Его волчья стая.

Глава 19. Апостолова рота

Перед тем, как зайти в казарму, где разместили роту, Дмитрий внезапно свернул к лазарету крепости Грозной, что помещался в длинном, приземистом здании. Когда-то здесь был провиантский склад, и толстые, сложенные из дикого камня стены еще хранили запах муки и прелой крупы, но теперь к этому запаху примешивались иные, куда более тяжелые испарения.

Едва Дмитрий переступил порог, как в нос ему ударила волна смрада — густого, почти осязаемого, сотканного из десятков различных зловоний. Здесь смешалось все: кислый дух немытых, покрытых коркой засохшего пота и грязи тел; сладковатый, тошнотворный запах гниющей плоти, что сочилась сукровицей сквозь наскоро наложенные бинты; едкие испарения уксуса, которыми фельдшера пытались перебить трупный смрад; тяжелый, спертый воздух, пропитанный дыханием десятков горячечных больных и дымом сальных свечей, что чадили в жестяных плошках.

Вдоль стен, на грубо сколоченных нарах, устланных прелой соломой, лежали раненые. Их было много — слишком много для этого тесного помещения. Люди лежали вповалку, бок о бок, и не было между ними ни сословных различий, ни чинов, ни родов войск. Здесь, в этом царстве страдания, все сравнялись перед лицом смерти.

Вот, у самого входа, вытянувшись во весь свой огромный рост, лежал кавказский гренадер — широкоплечий, с могучим торсом, что бугрился мышцами даже теперь, в болезни. Правая рука его была отнята по локоть — обрубок, замотанный грязными, пропитанными кровью тряпками, подергивался в лихорадочной дрожи. Гренадер был в сознании, но глаза его, мутные и воспаленные, смотрели в потолок, и он что-то беззвучно шептал пересохшими губами — то ли молитву, то ли проклятие, то ли имя женщины, что осталась где-то в далекой Рязанской губернии.

Рядом с ним, скорчившись на боку и подтянув колени к груди, лежал молоденький драгун. Его мундир, еще хранивший следы былого щегольства был распорот на груди, обнажая страшную рану: пуля вошла под ключицу и вышла через лопатку, раздробив кость и разорвав мышцы. Рана загноилась, и теперь вокруг нее расплывалось багровое, отечное пятно, из которого сочился желтоватый гной с примесью крови. Драгун тихо стонал, не открывая глаз, и в бреду все просил пить — «водицы, братцы, Христа ради, водицы…»

Чуть поодаль, на нарах у окна, заклеенного промасленной бумагой, сидел, привалившись спиной к стене, старый казак из сотни Луки. Он был ранен в бедро — глубокий порез от шашки, что рассек мышцу до самой кости. Рана была перевязана, но кровь все еще сочилась, пропитывая повязку алым. Казак, однако, не стонал и не жаловался. Он сидел с каменным лицом и, сжимая в зубах погасшую трубку, смотрел перед собой с отрешенным спокойствием.

А в дальнем углу, на куче грязной соломы, метался в горячечном бреду егерь — рыхлый мужчина с багровым лицом и слипшимися от пота волосами. Его грудная клетка, обтянутая исподней рубахой, вздымалась и опадала часто-часто, словно кузнечные меха, а из горла вырывались хриплые, булькающие звуки. Тиф пожирал его изнутри, и фельдшера уже махнули на него рукой, оставив умирать.

И повсюду — на нарах, на полу, на соломе — копошились вши. Они были везде: в швах мундиров, в складках одеял, в спутанных волосах раненых. Мелкие, серые, отвратительные — они ползали по лицам и рукам, и никто уже не обращал на них внимания, как не обращают внимания на воздух или на солнечный свет. Вши были частью этого мира, такой же неотъемлемой, как кровь и грязь.

Посреди всего этого ада, словно капитан на мостике тонущего корабля, расхаживал полковой фельдшер — сухощавый немец с жидкими, зачесанными на косой пробор волосами и длинным, острым носом, на котором сидели круглые очки в тонкой железной оправе. Звали его Готлиб Иваныч, и был он, несмотря на свою немецкую педантичность, человеком опытным и знающим. Он служил при армии уже десять лет, прошел две кампании и видел такое, от чего у иного медика волосы встали бы дыбом. Но Готлиб Иваныч не ужасался. Он привык. И его привычка выработала в нем циничный юмор, что служил ему защитой от безумия.

— А, господин капитан! — воскликнул он, завидев Дмитрия, и его очки блеснули в свете сальных свечей. — Пожаловали проведать ваших орлов? Орлы, надо сказать, уже не те — перья повыпадали, клювы пообломались. Но ничего, fur den Krieg — сойдет!

Дмитрий, не отвечая на шутку, оглядел лазарет и спросил:

— Как мои, Готлиб Иваныч?

— Ваши — besser als andere, — ответил немец, поправляя очки. — То есть лучше прочих. Вот, например, этот, — он кивнул на молоденького солдата, что лежал у стены с перевязанной головой, — ваш егерь, кажется. Рана пустяковая: пуля прошла по касательной, содрала кожу с виска. Через неделю будет как новенький. А вот этот, — он указал на другого, что