Саван из Овчины. Том 1 - Роман Вехов

нашли. Она, почитай, который день с тебя глаз не сводит. Ты для нее теперь — и отец, и мать, и защитник. А ты думал, что просто подобрал сироту? Нет, брат. Ты взял на себя ответственность. А ответственность — это и есть отцовство.

Дмитрий долго молчал, вертя в пальцах жестяную кружку.

— А знаешь, Тимофеич, — сказал он наконец, — ты, может, и прав. Только я не знаю, что с ней делать. Не могу же я ее с собой в походы таскать.

— Не таскай, — пожал плечами Лука. — Оставь пока у Глафиры. Она баба добрая, присмотрит. А там, глядишь, война кончится — и определишь куда-нибудь. В пансион, в монастырь… Да хоть к себе в имение, ежели отец тебя простит.

— Отец не простит, — глухо сказал Дмитрий. — Он меня из завещания вычеркнул. Так что нет у меня имения. И не будет.

— Ну, тогда и думать нечего, — отрезал Лука. — Тогда Айшат — твое наследство. Ты ее спас, ты за нее отвечаешь. И я тебе так скажу: из тебя выйдет добрый отец. Я ж видел, как ты с ней говоришь. Как ты на нее смотришь. Ты, может, и волк, но волк, как известно, своих волчат не бросает.

Григорий, что все это время слушал, затаив дыхание, вдруг вскочил и поднял кружку.

— За это и выпьем! — воскликнул он. — За отцов! За тех, кто не бросает! За батю моего, Луку Тимофеича! И за дядьку Митю, что теперь тоже отец! За Айшат!

— За Айшат! — подхватили все, и даже Гвоздев, чуть помедлив, молча поднял свою кружку.

Выпили. Закусили бараниной. Помолчали. Потом Лука, вытерев усы, хитро прищурился и сказал:

— А ведь у меня, Гришка, для тебя, значится, новость есть.

— Какая? — насторожился молодой казак.

— Сестренка у тебя теперь есть. Названная. Айшат, как раз.

Григорий на мгновение опешил, а потом расхохотался:

— Ну, батя! Ты даешь! Сестричка объявилась! И когда ж ты успел?

— Да вот, сподобился, — развел руками Лука. — Мы ее с Волком в развалинах нашли. Так что теперь она наша. Волчья дочка.

— Ну, коли так, — Григорий снова вскочил, — то я должен на нее посмотреть! Где она? Ведите!

— У Глафиры она, — сказал Дмитрий. — Спит, наверное, уже. Поздно.

— Тогда завтра! — не унимался Григорий. — Завтра непременно! Поднесу ей подарочек! У меня где-то в сундучке платок есть — шелковый, персидский. Еще из-под Анапы вез. Вот ей и подарю!

— Ох, Гришка, — покачал головой Лука, — весь в меня. Такой же шальной.

— А в кого ж еще? — гордо ответил хорунжий.

И снова грянул смех — громкий, раскатистый, что прогоняет тоску и лечит израненные души лучше всякого лекарства. А за окнами комендантского дома, в темном небе над крепостью, сияли звезды, что видели и сожженные аулы, и безымянные могилы, и кровь на снегу. Но сегодня они смотрели на эту крепость, на этих людей, на этот смех — и, быть может, впервые за долгое время не казались такими уж равнодушными.

—

Следующее утро в крепости Грозной началось с колокольного звона. Маленькая, хлипкая гарнизонная церквушка, прилепившаяся к внутренней стене, оглашала окрестности жидким, но старательным перезвоном — отец Никодим решил отслужить благодарственный молебен за благополучное прибытие роты. Солдаты, кто был в силах стоять, собрались у церковных дверей, обнажив головы и осеняя себя крестным знамением. Раненые, что не могли подняться, молились лежа, шепча слова молитвы пересохшими губами. Даже Глафира, обычно не жаловавшая церковные службы, стояла в сторонке с Айшат на руках и что-то шептала, утирая глаза краем платка.

Капитан Волков-Апостол, приведя себя в порядок, направился к комендантскому дому. Он был собран и сосредоточен — таким, каким его привыкли видеть перед боем. Предстоял разговор с комендантом, майором Берендеевым, и разговор этот, чуяло его сердце, не сулил ничего приятного. Слишком много потерь понесла рота, слишком медленно продвигалась колонна, и, хотя причиной тому были объективные обстоятельства — зима, горцы, болезни, — штабные крысы редко принимали обстоятельства во внимание. Им нужны были цифры, рапорты, результаты. А результаты, с их точки зрения, были плачевны.

Комендантский дом встретил его запахом чернил, сургуча и сырых дров. В приемной, на жестком деревянном стуле, уже сидел Гвоздев — он явился раньше и теперь терпеливо ждал, выпрямив спину и положив руки на колени. Его бледное, с ввалившимися скулами лицо, спрятанное в тени козырька, оставалось безучастным. Но Дмитрий, знавший его не первый год, заметил легкое подергивание щеки — верный признак того, что штабс-капитан взволнован.

— Доброе утро, Гвоздев, — произнес Дмитрий, опускаясь на соседний стул.

— Доброе ли? — глухо отозвался тот. — Сейчас узнаем. Берендеев зол. Говорят, вчера прискакал курьер из Тифлиса. С депешей от самого Алексея Петровича.

— От Ермолова? — Дмитрий нахмурился. — Это серьезно.

— То-то и оно, — кивнул Гвоздев. — Так что готовься, капитан. Буря будет.

Дверь кабинета распахнулась, и на пороге показался адъютант — молодой, розовощекий подпоручик с безукоризненно чистыми аксельбантами и выражением лица, говорившим о том, что он искренне наслаждается своей маленькой властью.

— Господа офицеры! Его высокоблагородие майор Берендеев ожидает вас! Прошу!

Дмитрий и Гвоздев поднялись и вошли в кабинет, сняв свои головные уборы. Майор Берендеев сидел за массивным дубовым столом, заваленным картами, рапортами и канцелярскими книгами. Это был грузный, лысоватый человек лет пятидесяти, с лицом, изборожденным глубокими, почти геологическими морщинами, и с глазами, что смотрели на мир с усталой проницательностью. Его левая нога, вернее, то, что от нее осталось, покоилась на низкой скамеечке — деревянный протез, пристегнутый ремнями к бедру, был спрятан под широченной штаниной, но угадывался по неестественному изгибу колена. Ногу эту майор потерял еще при штурме Измаила, три десятка лет назад, и с тех пор к передовой его не допускали, определив в коменданты.

— Здравия желаю, ваше высокоблагородие, — произнес Дмитрий, четко вытягиваясь во фрунт у дверей.

— Здравствуйте, капитан, — сухо ответил Берендеев, наотмашь не поднимая глаз от вороха рапортов. — Присаживайтесь. Оба.

Офицеры сели. Майор еще с минуту перебирал бумаги, что-то бормоча себе под нос, потом, наконец, поднял голову и уставился на Дмитрия тяжелым, немигающим взглядом.

— Я изучил ваш рапорт, капитан, — произнес он медленно. — И, признаться, пребываю в некотором недоумении. Рота, выступившая из Герзель-Аула в составе ста двадцати штыков, прибыла в Грозную, имея в строю едва ли семьдесят. Потери — почти половина личного состава. Это не потери, капитан. Это разгром.

— Потери велики, — согласился Дмитрий, стараясь говорить ровно и спокойно. — Но они вызваны объективными причинами. Зимняя кампания в горах, постоянные стычки с превосходящими силами противника, болезни…

— Болезни! — перебил его Берендеев и хлопнул ладонью по столу так,