Саван из Овчины. Том 1 - Роман Вехов

из-под тулупа и побрела к капитану. Она подошла и встала рядом — маленькая, худая, в огромном, не по росту, тулупчике. Дмитрий поднял глаза и увидел ее. Она смотрела на него — не со страхом, не с ненавистью, а с каким-то странным, почти взрослым пониманием. Словно она знала что-то такое, чего не знали остальные.

— Ты убил его, — сказала сирота тихо по-чеченски. — Того человека. Я видела.

Дмитрий не ответил. Он только смотрел на нее, ожидая продолжения.

— Он был такой злой… — сказала Айшат, теребя край рукава. — Ты… ты не такой, как другие русские? — вдруг спросила она.

Дмитрий долго молчал, глядя в огонь. Потом, не поднимая глаз, ответил:

— Не знаю, Айшат. Я не знаю, какой я.

Айшат помолчала еще, потом подошла ближе и, неожиданно для него, села рядом — прямо на холодную землю, у его ног.

— Я буду сидеть здесь, — сказала она. — Можно?

Дмитрий кивнул. И они остались сидеть вдвоем у костра — капитан русской армии и чеченская девочка. Невозможное соседство, от которого у всех, кто на них глядел, сжималось сердце. Глафира, заметив пропажу, подошла было, чтобы увести Айшат, но, увидев их вместе, остановилась. Потом махнула рукой и вернулась к своей телеге.

— Пусть сидят, — пробормотала маркитантка. — Может, оно и к лучшему. Может, эта девчонка ему душу-то и спасет.

—

Ночь на высоком берегу Сунжи прошла без происшествий. То ли горцы, потеряв предводителя, утратили боевой пыл, то ли само небо, уставшее от крови, даровало людям короткую передышку — но до самого рассвета над лагерем стояла тишина, нарушаемая лишь храпом спящих солдат да треском костров, что поддерживали часовые. Даже ветер, неизменный спутник зимних ночей в предгорьях, утих, и снег, укрывший землю ровным белым саваном, лежал неподвижно и торжественно, словно в храме.

Дмитрий почти не спал. Он сидел у догорающего костра, закутавшись в бурку, и смотрел в огонь. Рядом с ним, свернувшись калачиком, укрытая двумя тулупами, спала Айшат. Девочка, измученная пережитым, забылась тяжелым сном без сновидений, и ее лицо, худое и смуглое, было спокойно, как у мраморного изваяния. Она больше не вздрагивала, не всхлипывала — только иногда ее губы шевелились, словно она говорила с кем-то во сне. Дмитрий смотрел на нее и думал. Думал о том, как странно переплелись их судьбы. Он, русский офицер, каратель, человек, чьи руки по локоть в крови, — и она, чеченская сирота, чью мать убили его же соотечественники. Казалось бы, между ними не могло быть ничего общего. Но сейчас, в эту тихую ночь, они сидели рядом, как отец и дочь, и это казалось самым естественным, самым правильным из всего, что с ним происходило за последние дни.

Дмитрий вспомнил, как едва оказавшись на Кавказе, спросил у своего капитана: «Как вы отличаете мирных от немирных? Как понять, кто враг, а кто нет?» Старый капитан, чье лицо было изрезано страшными шрамами, а голубые глаза выцвели от солнца и порохового дыма, долго молчал, а потом ответил: «Никак, парень. Никак не отличишь. Пока они не выстрелят тебе в спину или не пригласят в дом. И то, и другое бывает с одинаковой вероятностью. Так что живи, как на войне. И молись, чтобы Бог разобрался за тебя».

Тогда Дмитрий не понял этих слов. Теперь — понимал. Он больше не пытался отличить — просто делал то, что должен. И старался сохранить в себе то человеческое, что еще оставалось. Айшат пошевелилась во сне, что-то пробормотала на своем языке и прижалась щекой к его бурке. Дмитрий поправил сползавший тулуп, укрывая ее получше, и вдруг поймал себя на том, что улыбается — не волчьей своей ухмылкой, не кривым, циничным оскалом, а мягкой, почти нежной улыбкой, какой он не улыбался уже много лет.

«Господи, — подумал Дмитрий, — если ты есть, если ты видишь все это… прости меня. И ее прости. И всех нас».

Рассвет застал его в полудреме. Он открыл глаза, когда первые лучи солнца, пробившись сквозь утренний туман, упали на лагерь, окрашивая снег в розоватые тона. Вокруг уже просыпались люди: солдаты, ежась от холода, разбирали оружие, разводили костры, подгоняли амуницию. Пахло дымом, мокрой овчиной и вареной кониной — Михеич уже колдовал над своим котлом, ворча на обозных, что принесли мало дров. Айшат проснулась почти одновременно с ним. Она села, протирая глаза, и, увидев Дмитрия, не испугалась, не отшатнулась, а лишь молча посмотрела на него своими темными, уже не такими затравленными глазами.

— Ты не ушел, — сказала девочка по-чеченски.

— Не ушел, — ответил капитан на том же языке. — Я же обещал.

Она кивнула и, помолчав, добавила:

— Ты странный русский. Другие русские не такие.

— Какие же?

— Они… — чеченка замялась, подбирая слова. — Они не смотрят в глаза. Они либо кричат, либо смеются. А ты смотришь. И молчишь.

Дмитрий усмехнулся в рыжие усы. «Смотрю и молчу» — так, наверное, можно было описать всю его жизнь на Кавказе.

— Пойдем, — сказал он, поднимаясь. — Глафира, наверное, уже ищет тебя. И покормит.

Айшат тоже встала и, чуть поколебавшись, взяла его за руку. Ее маленькая, холодная ладошка доверчиво легла в его широкую, мозолистую ладонь, и от этого простого, детского жеста у Дмитрия вдруг перехватило дыхание. Он не помнил, когда в последний раз кто-то держал его за руку так бережно. Наверное, еще в детстве, когда матушка водила его по аллеям псковского имения…

Дмитрий отогнал непрошеные воспоминания и повел девочку к обозной телеге. Утро в лагере шло своим чередом. Солдаты завтракали, чистили оружие, перевязывали раны. Раненых, что не могли идти сами, грузили на повозки. Покойников — тех, кого не успели похоронить вчера, — заворачивали в шинели и бурки, чтобы предать земле на следующем привале. Отец Никодим, с утра уже успевший приложиться к фляге, но державшийся прямо, обходил лагерь, окропляя святой водой и живых, и мертвых, и бормотал молитвы, в которых просьбы о спасении душ мешались с икотой и причитаниями о собственных грехах. Лука Тимофеевич, выспавшийся и свежий, стоял у костра со своими казаками и обсуждал дальнейший маршрут. Увидев Дмитрия, он махнул рукой и, когда тот подошел, хлопнул его по плечу.

— Ну что, Волк, оклемался? А то я уж думал, ты после вчерашнего сам не свой будешь. А ты — ничего, держишься. Да еще и с дитем нянчишься, — он кивнул на Айшат, что теперь сидела у телеги Глафиры и жевала кусок чурека.

— Нянчусь, — хмыкнул Дмитрий. — Сам не знаю, как так вышло.

— А я знаю, — серьезно сказал Лука. — Ты, Волк, может,