Саван из Овчины. Том 1 - Роман Вехов

— Ма-а-ама… — прошептала она по-чеченски, и это слово, понятное без перевода, резануло по сердцу всех, кто стоял рядом.

Глафира, сама уже готовая разреветься, только крепче прижала ее к себе и, гладя по спутанным волосам, зашептала:

— Ничего, ничего, пичужка… Поплачь. Поплачь — легче станет. Я знаю. Я сама так плакала, когда мой Ванюша… когда его… — Глафира запнулась и, махнув рукой, закончила: — Словом, поплачь. А потом будем жить дальше. Куда ж деваться-то?

Дмитрий стоял поодаль, у повозки, и смотрел на эту сцену. Лицо капитана было бесстрастным и каменным, но внутри у него что-то дрожало, саднило и болезненно ныло. Что-то, что он давно считал умершим. Дмитрий вспомнил свою матушку, Елизавету Петровну, — ее тихий голос и теплые руки. Вспомнил, как из ее уст при виде него всегда звучало мягкое: «Митенька». Вспомнил, как она тайком от отца передала ему теплые вещи, когда его, разжалованного и опозоренного, гнали из Петербурга. Вспомнил ее письма, что приходили раз в год с оказией — короткие, полные слез и молитв. И подумал: а ведь эта девочка, Айшат, никогда больше не получит подобного письма. Никогда не увидит свою мать. Никогда не вернется в свой дом — потому что дома больше нет. Дмитрий сунул трубку в зубы и, резко повернувшись, зашагал прочь. Ему нужно было побыть одному.

Лука Тимофеевич, что все это время стоял рядом и молча курил свою носогрейку, проводил его взглядом и понимающе хмыкнул. Есаул знал: у Волка на душе сейчас скребут кошки. Но казак также знал, что капитан справится. Потому что такие, как Дмитрий, не ломаются. Они гнутся, трещат, но не ломаются. Лука подошел к Глафире и, присев на корточки, заглянул в лицо девочки.

— Ну, здравствуй, горлинка, — сказал старый донец по-чеченски, и его голос, обычно грубый и хриплый, прозвучал на удивление ласково. — Меня Лукой зовут. Я казак. Слыхала про казаков?

Айшат чуть заметно кивнула. Казаков она знала. О них говорили разное. Говорили, что они страшные, что они рубят шашками и жгут аулы. Но этот казак не был страшным. У него были большие усы, покрытые инеем, и глаза, что смотрели на нее не зло, а с каким-то грустным любопытством.

— Добре, — кивнул Лука. — Казаков бояться не надо. Казаки маленьких не обижают. Это у нас закон такой.

Есаул порылся в кармане бешмета под черкеской и извлек оттуда маленький, вырезанный из дерева свисток в виде птички.

— Вот, держи. Это мне мой младший сын, Андрейка, вырезал. Царствие ему небесное. Давно уж дело было. А я все таскаю с собой — на память. Теперь он твой будет. Свистни — и все казаки за сотню верст услышат.

Айшат взяла свисток и сжала его в ладошке. Губы ее дрогнули, и маленькая чеченка, впервые за все это время, попыталась улыбнуться. Улыбка вышла слабой, едва заметной, но она была.

— Ну вот, другое дело, — удовлетворенно крякнул Лука и, поднявшись, обратился к Глафире: — Ты, мать, смотри за ней. Ежели что надо — говори. У казаков завсегда найдется и мед, и мука, и тряпки какие.

— Найдется, как не найтись, — проворчала Глафира. — Ты вот лучше скажи: куда ж мы ее денем-то? В Грозной сдадим? А там что с ней будет?

— Там видно будет, — уклончиво ответил Лука. — Сперва до Грозной дойти надо. А там — я с комендантом знаком. Попрошу, чтоб в сиротский приют определили. Или, может, какая семья возьмет.

— Ага, возьмет, — фыркнула Глафира. — Кому нужна чеченская сирота? Да еще и при живой-то памяти о том, что русские с ее семьей сделали?

Лука ничего не ответил. Он и сам знал: судьба этой девочки незавидна. В лучшем случае — казенный приют, где она будет никому не нужна. В худшем — улица, нищета, голодная смерть. Но сейчас, здесь, посреди мертвого аула, думать об этом было слишком тяжело. И казак предпочел не думать. Рассвет еще не наступил, но лагерь уже начал просыпаться. Солдаты, ежась от холода, выползали из-под шинелей, разбирали оружие, разводили костры. Весть о том, что капитан и есаул нашли в развалинах ребенка, разнеслась мгновенно. К телеге Глафиры то и дело подходили люди — кто просто поглазеть, кто предложить сухарь или кусок сахару.

Тимоша и Егор, проснувшиеся раньше других, стояли поодаль и наблюдали. Тимоша видел, как Глафира, бережно поддерживая голову девочки, поила ее взваром, и в его груди что-то болезненно сжалось. Паренек вспомнил себя — такого же испуганного, такого же одинокого, когда его, оторванного от дома, пригнали на эту войну. Но у него хотя бы не убили мать. У него хотя бы был капитан, что протянул ему флягу со спиртом и дал затянуться из своей трубки.

— Егор, — сказал Тимоша тихо. — Гляди. У нее глаза такие же, как у того горца… что я штыком… Помнишь?

Егор, морщась от боли в деснах, кивнул.

— Помню. Только тот был враг. А это — дите. Оно ж ни в чем не виновато.

— Ни в чем, — эхом отозвался Тимоша.

Он смотрел на Айшат и думал о том, что эта война — как сорвавшийся с гор безжалостный селевой поток, который без разбора волочет в пропасть всех: русских и чеченцев, солдат и мирных, взрослых и детей. И никто не может остановить этот поток. Даже капитан Волков-Апостол. Даже есаул Лука Тимофеевич. Даже сам генерал Ермолов.

А где-то на краю лагеря, у погасшего костра, стоял штабс-капитан Гвоздев. Он смотрел в темноту, туда, где угадывались силуэты гор. Под густым навесом козырька в его неподвижном лице, холодном и отрешенном, не было ни тени чувств — лишь безмолвная маска. Он тоже слышал о найденной девочке. И где-то глубоко внутри, под толщей льда и пепла, в офицере вскрылась рана, омертвевшая два года назад, когда в Тифлисе горцы отобрали у него все, что он любил и ценил.

Гвоздев вспомнил своих дочерей. Машеньку и Катеньку. Вспомнил их смех, их светлые косички, их маленькие ручки, что тянулись к нему, когда он возвращался со службы. И, вспомнив, сжал кулаки с такой силой, что ногти впились в ладони до крови. Но штабс-капитан ничего не сказал. Он только суше, чем обычно, скомандовал подъем и, запахнув шинель, зашагал прочь от костра.

А Айшат, закутанная в два тулупа и укрытая буркой, закрыла глаза и провалилась в сон — тяжелый, без сновидений, но живительный. И Глафира, сидевшая рядом и охранявшая ее покой, тихо, едва слышно, напевала колыбельную, которую когда-то пела своему Ванюше:

Спи, дитятко, усни…