Саван из Овчины. Том 1 - Роман Вехов

Хасан молча приложил руку к груди и слегка поклонился. Дмитрий ответил тем же жестом и, перейдя на чеченский, коротко перебросился с ним несколькими фразами. Проводник отвечал скупо, но обстоятельно, и по его тону чувствовалось, что он знает свое дело.

— Добрый горец, — произнес Лука Тимофеевич, разглядывая Хасана из-под нависших бровей. — Видать, не раз по этим тропам хаживал. Я таких уважаю. Они, кунаки — народ верный. Уж если взялся проводить — доведет, хоть бы и через ад.

— Доведе-ет, — протянул Митяй, вальяжно подобрав руки в бока и попыхивая своей трубкой. — Я с Хасана этого еще в прошлом годе через Сунжу переправлялся. Он тогда наших казаков от верной смерти спас. Абреки засели в ущелье, а он нас тайной тропой провел — мы им в тыл и вышли. Абреки те так и не поняли, откуда мы взялись. Думали, с неба упали.

Казаки вокруг одобрительно загудели. Проводник, не меняясь в лице, лишь чуть повел плечом — мол, дело прошлое, чего вспоминать. Дмитрий и Лука склонились над картой, что была расстелена прямо на снегу, придавленная по углам камнями. Трубка капитана скользила по бумаге, отмечая маршрут.

— Значит так, Тимофеич, — говорил Дмитрий, постукивая мундштуком трубки по карте. — Я со своими егерями иду впереди. У меня обоз с ранеными, мне скорость нужна. Ты со своей сотней прикрываешь тыл и правый фланг. Ежели абреки полезут — встретишь их.

— Добре, — кивнул есаул, приглаживая усы. — Я своих братцев рассыплю в лаву — они у меня шустрые. Ежели что — ударим с фланга, пока твои егеря будут держать фронт.

— У меня еще второй взвод в резерве, — добавил Дмитрий. — Гвоздев поведет. Он мужик надежный, хоть и мрачный, как гробовщик.

— Знаю Гвоздева, — вздохнув, отозвался Лука. — Он с прошлой кампании такой. С тех пор, как семью его вырезали. С тех пор он и не улыбается.

— С тех пор, — подтвердил Дмитрий, и оба на мгновение замолчали, думая о том, что делает война с людьми.

К полудню сборы были окончены. Солдаты, навьючив на себя ранцы и подсумки, выстроились в походную колонну. Раненых, что не могли идти сами, погрузили на повозки, накрыли попонами и овчинами. Михеич, ворча и матерясь, увязывал свой медный артельный котел на обозной телеге. Отец Никодим, уже успевший приложиться к фляге, но твердо державшийся на ногах, осенял строй крестным знамением. Жители аула высыпали на окраину — кто проводить, кто просто поглазеть. Женщины, закутанные в платки, стояли молча, прижимая к себе детей. Старики опирались на посохи и смотрели на уходящих солдат с тем же выражением, что и вчера: смесь страха, облегчения и затаенной печали. Они знали: сегодня русские уходят. Но завтра могут прийти другие. И тогда уже никто не спросит, мирный ли это аул. Просто сожгут. И всех, кто не успеет убежать — на штыки.

Глафира, восседавшая на своей телеге, как на троне, последний раз зычно выкрикнула что-то насчет должников, что не расплатились за табак, и, хлестнув вожжами, тронулась в хвост колонны. Ее голос, звонкий и властный, еще долго разносился над заснеженной долиной, пока колонна не скрылась за поворотом. Путь лежал через перевал. Тропа, по которой вел их Хасан, была узкой, извилистой, едва заметной под снегом. Она то взбиралась на скалистые уступы, откуда открывался вид на бесконечные, заснеженные хребты, то спускалась в мрачные ущелья, где даже в полдень царил полумрак. Идти было трудно. Снег, подтаявший на солнце, а потом снова подмерзший, покрылся коркой наста, ломающимся под ногами с предательским хрустом, и каждый шаг давался с усилием. Но не только физическая усталость тяготила людей. Было в этом пути что-то еще — что-то, что сжимало сердце холодной, безысходной тоской.

Вскоре после того, как колонна покинула долину и углубилась в предгорья, по сторонам тропы начали появляться следы войны. Сперва — редкие, почти незаметные: обгорелое бревно, присыпанное снегом; остов сгоревшей арбы; обрывок истлевшей ткани на ветке. Потом — чаще, гуще, страшнее. Вот на обочине, у развилки, где тропа раздваивалась, чернели руины аула. Вернее, того, что от него осталось. Пять или шесть саклей, вернее, их остовы — глинобитные стены, закопченные огнем, провалившиеся крыши, пустые глазницы окон. Ни души. Только ветер гулял между развалин, завывая в печных трубах, да стая кавказского воронья, что с карканьем сорвалась с места при приближении колонны. Снег здесь был серым от пепла, и даже спустя, быть может, много месяцев после того, как здесь прошел огонь, в воздухе еще стоял слабый, едва уловимый запах гари.

Солдаты шли молча, глядя на эти руины, и каждый думал о своем. Тимоша, шагавший в середине строя рядом с Егором, смотрел на обгорелые стены и чувствовал, как внутри что-то болезненно сжимается. Он вспоминал Дади-Юрт. Вспоминал горящую башню. Вспоминал крики тех, кто горел заживо. И понимал: этот аул, мимо которого они сейчас проходят, был таким же, как Дади-Юрт. Здесь тоже жили люди. Здесь тоже плакали дети и молились старики. И сюда тоже пришли русские солдаты — может быть, даже их же полк, — и сделали то, что умели делать лучше всего. Превратили жизнь в пепел. Тимоша опустил глаза и больше не смотрел по сторонам. Но легче от этого не стало.

Дорога пошла лесом. Вернее, тем, что когда-то было лесом. Теперь же по обе стороны тропы, на расстоянии ружейного выстрела, все деревья были срублены. Пни торчали из снега, как обломанные зубы, и их было так много, что, казалось, здесь поработала не человеческая рука, а исполинская, безжалостная коса. Голые, изуродованные стволы громоздились друг на друга, переплетаясь ветвями, и все это вкупе — вырубка, пни, обломанные сучья — напоминало картину апокалипсиса.

— Гляди, что делают, — пробормотал кто-то из солдат. — Весь лес извели. Как есть весь.

— А ты думал, — отозвался другой, постарше. — Это ж приказ самого Ермолова. Чтоб абрекам негде было прятаться. Чтоб на расстоянии выстрела — все простреливалось.

— Так-то оно так, — вздохнул первый. — Безопасность. А все одно — душа болит. Смотришь на эти пни — и словно кладбище. Лес — он же живой был. А теперь — мертвый.

Наступило молчание. В голове колонны, мерно покачиваясь в седле и кутаясь в бурку, ехал капитан Волков-Апостол. Его рыжая кабардинка с белой проточиной на лбу, доходящей до носа, осторожно ступала по обледенелой тропе, прядала ушами и косилась на вырубку. Дмитрий