Саван из Овчины. Том 1 - Роман Вехов

— Знаю, — улыбнулся в ответ Дмитрий и пошел дальше.

У соседней повозки, на куче прелой соломы, сидел Егор. Он был бледен и осунулся еще больше, чем вчера, но, увидев капитана, попытался встать. Дмитрий жестом остановил его и присел рядом на корточки.

— Как десны, Гусев? — спросил он, заглядывая в лицо солдата.

— Болят, ваше благородие, — честно ответил Егор. — Но я терплю. Вот, Глафира дыню опять дала. Говорит, помогает.

— Помогает, — кивнул Дмитрий. — И еще вот что помогает. Ты, Гусев, главное — духом не падай. Цинга — она как горец: бьет того, кто сдался. А кто зубы сжал и терпит — того она боится. Понял?

— Понял, — выдохнул Егор, и в его потухших глазах на мгновение зажегся слабый, но упрямый огонек.

— Вот и молодец, — Дмитрий хлопнул его по плечу и поднялся.

Капитан двинулся дальше, обходя строй. Где-то поправлял ремень на солдате, у которого тот висел криво. Где-то проверял кремень в ружейном замке. Где-то молча клал руку на плечо и заглядывал в глаза — и солдату, на которого смотрели эти зеленые, тусклые, но по-прежнему пристальные глаза, становилось отчего-то легче. Словно капитан забирал себе часть его страха и уносил куда-то, перемалывая в труху, как жернова перемалывают зерно.

У дальнего костра, где грелись несколько человек из третьего взвода, Дмитрий заметил молодого рекрута, что сидел, сгорбившись, и смотрел в огонь с таким видом, будто жизнь его кончилась. Это был один из тех, кого прислали с последним пополнением, — парень лет двадцати, с белесыми ресницами и трясущимися руками. Он не был ранен, но выглядел хуже иного раненого: лицо серое, глаза пустые, пальцы нервно теребят край шинели. Дмитрий подошел, встал над ним и, помолчав, произнес негромко, но с металлической интонацией, от которой у новобранцев мороз шел по коже:

— Ты что, братец, уже себя похоронил?

Парень вздрогнул, поднял голову и, увидев капитана, попытался вскочить. Дмитрий остановил его жестом.

— Сиди. И слушай. Я таких, как ты, за три года перевидал сотни. Трясутся, глаза прячут, губы кусают. Думают: «Я не смогу. Я умру. Я слабый». И знаешь, что я тебе скажу? — Дмитрий наклонился к солдату, и его волчьи клычки блеснули в утреннем свете. — Все так думают. Все. И я так думал. И Степанов так думал. И вон тот старый егерь, что сейчас раненый лежит, тоже так думал. Но мы — живы. Потому что, когда приходит время, мы встаем и идем. Не потому, что не боимся. А потому, что есть кто-то, кто боится еще больше и кто идет за нами. Понял?

Парень судорожно сглотнул и кивнул.

— Не слышу! — рявкнул Дмитрий.

— Слушаюсь, ваше благородие! Понял!

— Вот и ладно, — Дмитрий выпрямился, расплываясь в довольной ухмылке. — А теперь встань, поправь ремень, и чтоб я больше не видел у тебя такой кислой рожи. А то подумают горцы, что у русских солдаты из прокисшего теста сделаны. А мы не из теста. Мы — из стали. Да и то — дурной стали, перекаленной. Но дурная сталь долго не гнется.

Солдаты у костра засмеялись — негромко, но одобрительно. Парень, вытянувшись во фрунт, уже смотрел на капитана не с ужасом, а с какой-то отчаянной, фанатичной верой, что была единственным топливом в этом аду. Дмитрий пошел дальше. Утро еще только начиналось, а дел было много. Нужно было проверить припасы, распределить провиант, что дали жители аула, согласовать маршрут с Лукой Тимофеевичем. Но на душе у него было спокойно и светло — так, как не было уже давно. Он проходил мимо группы офицеров, стоявших у штабной повозки, и его окликнул Гвоздев. Штабс-капитан, как всегда, был мрачен и сдержан, но сегодня из-под тени козырька, в его запавших темных глазах мелькнуло любопытство.

— Дмитрий Николаевич, — произнес он, когда Дмитрий приблизился, — позвольте вопрос. Не по службе. Личного свойства.

— Валяй, — кивнул Дмитрий, доставая трубку.

— Ваша фамилия… Волков-Апостол. Эта вторая часть — она ведь не просто так? В ней есть какой-то смысл?

Дмитрий замер с трубкой в руке. Потом, медленно, раскурил ее, выпустил облачко дыма и задумчиво взглянул на Гвоздева.

— Есть, — сказал он наконец. — Это древний малороссийский род. Апостол — значит «посланник». Тот, кто несет свет. Тот, кто ведет за собой.

Дмитрий замолчал, глядя на дым, что таял в морозном воздухе. Гвоздев ждал.

— Только я, Гвоздев, никакой не апостол, — произнес Дмитрий тихо, и в его голосе прорезалась глухая, застарелая боль, что он редко кому показывал. — Апостолы не жгут аулы. Апостолы не стреляют в упор. Апостолы не душат людей голыми руками. Я не посланник. Я — волк. Просто волк.

Капитан затянулся еще раз и, выдохнув дым, добавил:

— Хотя… может, в этом и есть моя служба. Может, Господь посылает на эту землю не только агнцев. Может, иногда нужны и волки. Чтобы охранять стадо.

Гвоздев ничего не ответил. Он только склонил голову, пряча глаза под козырьком и, помолчав, произнес:

— Солдаты не зря зовут вас Батькой, Дмитрий Николаевич. Это дорогого стоит.

Дмитрий кивнул и, не сказав больше ни слова, зашагал прочь. Капитан шел через просыпающийся лагерь, мимо костров, мимо повозок, мимо солдат, что расступались перед ним, как море перед пророком. И в голове его звучали слова, сказанные им самим: «Я не апостол. Я — волк». Но где-то глубоко внутри, в том уголке души, что еще не зачерствел окончательно, он знал: это не вся правда. Иначе почему эти люди идут за ним? Почему верят ему больше, чем Богу? Почему зовут Батькой, а не Палачом?

Ответа у него не было. Да Дмитрий и не искал его. Он просто шел, курил трубку и смотрел, как солнце поднимается над горами, заливая светом и снег, и кровь, и пепел. И этот свет, холодный и равнодушный, был единственным свидетелем его безмолвной, волчьей молитвы — за тех, кто жив, и за тех, кто уже никогда не проснется.

—

Старейшина сдержал слово. К лагерю подошел немолодой человек. Был он невысок, сухощав и с глазами, смотрящими на мир с отрешенной мудростью. Одет он был просто, но добротно: овчинный тулуп, перетянутый узким ремнем, высокая папаха из бурой шерсти, мягкие кожаные чувяки, поверх которых намотаны теплые шерстяные портянки. За плечом висело старое, видавшее виды кремневое ружье, а на поясе — кривой кинжал в потертых ножнах.

— Это Хасан, — сказал старейшина, представляя его Дмитрию и Луке Тимофеевичу, что стояли у штабной повозки, склонившись над картой. — Он знает тропы до самой