Саван из Овчины. Том 1 - Роман Вехов

Капитан вспомнил, как три года назад, только прибыв на Кавказ весной, был поражен красотой этих лесов. Вековые буки, чьи кроны смыкались над головой, образуя зеленый, пронизанный солнечными лучами свод; дубы, чьи стволы были так широки, что их не могли обхватить и пятеро человек; дикие груши и алыча, что цвели по весне так буйно, что горы казались укрытыми розовой пеной. Тогда, в первые месяцы, Дмитрий, еще не привыкший к смерти, еще блюющий от вида крови, находил утешение именно в этой красоте. Она напоминала ему, что мир все еще существует. Что где-то за пределами войны есть жизнь. Теперь этого леса не было. На многие версты вокруг все было срублено, сожжено, вытоптано. Тактика выжженной земли, которую с методичной беспощадностью проводил Ермолов, не оставляла шансов ни людям, ни деревьям. И Дмитрий, сам участвовавший в прорубке просек, сам отдававший приказы жечь аулы, сейчас смотрел на результаты своего труда и чувствовал то, чего не ожидал. Стыд.

Не тот жгучий, острый стыд, что заставляет краснеть и отводить глаза. А глухой, ноющий, как старая рана, стыд, что поселился где-то глубоко внутри и не уходил уже никогда. Стыд за то, что он, потомственный дворянин и человек, призванный нести свет — Апостол — стал тем, кто несет смерть. Стыд за этот мертвый лес. За эти сожженные аулы. За то, что земля, которая могла бы родить хлеб и растить детей, теперь родит только пепел. Дмитрий затянулся трубкой и выпустил дым, смешавшийся с паром дыхания и растаявший в морозном воздухе. В своих мыслях он обреченно попытался отвлечься.

«Мать моя, Елизавета Петровна, — подумал Дмитрий вдруг, — говорила мне в детстве: "У тебя, Митенька, улыбка особая. Как улыбнешься — так все девицы и падают". А я смеялся. Не верил».

Дмитрий и вправду был хорош в юности. Высокий, статный, с пышными напудренными рыжими кудрями, спадающими мягкими волнами на высокий лоб и с резцами — чуть удлиненными, заостренными, что придавали его улыбке нечто хищное, волчье. Эта его особенность передалась ему от матушки, у которой были такие же, чуть выступающие клычки, делавшие ее улыбку не просто красивой, а загадочной, манящей, почти опасной. В Петербурге, в гусарском полку, за эту улыбку его и прозвали Волчарой. И прозвище прижилось так крепко, что даже в штабных бумагах его иногда в шутку именовали «штабс-ротмистр Волк».

Девицы и вправду млели. Дмитрий помнил балы в доме графа Строганова, помнил шелест шелковых платьев и блеск обнаженных плеч, помнил, как, приглашая даму на мазурку, он слегка скалился, и дама та, краснея и бледнея одновременно, подавала ему руку дрожащими пальцами. Волков-Апостол был не просто хорош — он был неотразим. И пользовался этим без зазрения совести. А теперь… Теперь его волчья улыбка служила не для покорения сердец, а для устрашения врагов. Дмитрий скалился, идя в атаку, и горцы, видевшие этот оскал, на мгновение цепенели — ровно настолько, чтобы он успел нанести удар. Скалился, отдавая приказы, и солдаты, видевшие эту улыбку, знали: Батька в ярости, врагу не будет пощады.

«Интересно, — подумал капитан, — что сказала бы матушка, увидь она меня сейчас? Узнала бы она в этом обветренном, заросшем щетиной карателе своего блестящего Митеньку? Или отшатнулась бы в ужасе, как отшатываются горянки при виде нашего строя?»

Дмитрий горько усмехнулся, стряхнул пепел с трубки и, поправив папаху, тронул поводья. Кабардинка послушно прибавила шагу. Колонна продолжала путь. Проводник Хасан, что шел впереди легкой, скользящей походкой, иногда останавливался и, приложив палец к губам, вслушивался в тишину. Потом, убедившись, что все спокойно, делал знак рукой — и колонна двигалась дальше. Казаки Луки Тимофеевича, рассыпавшись по флангам, зорко всматривались в редкий подлесок. Но вокруг было тихо.

К вечеру, когда солнце уже начало клониться к закату, окрашивая снег в розоватые тона, колонна вышла к еще одному сожженному аулу. Он был чуть больше предыдущего — десятка полтора саклей, остатки мечети с провалившимся куполом, заброшенное кладбище с покосившимися каменными стелами. И снова — ни души. Только ветер и тишина. Здесь было решено сделать привал. Солдаты, сбросив ранцы, валились с ног. Михеич, ворча, принялся разводить костер. Казаки, спешившись, повели коней к ручью. Лука Тимофеевич подошел к Дмитрию, что стоял у края аула, глядя на руины мечети.

— Что, Волк, задумался? — спросил старый донец, закуривая носогрейку.

— Задумался, Тимофеич, — ответил Дмитрий. — Смотрю на все это… и думаю: что мы оставим после себя? Пепел? Вырубленные леса? Безымянные могилы?

— Война, — пожал плечами есаул. — Она всегда такая. Ты ж не первый год воюешь, знаешь.

— Знаю, — кивнул Дмитрий. — Но от этого не легче.

Лука помолчал, потом сплюнул через зубы и произнес веско, с казачьей мудростью, что была проста и глубока одновременно:

— Ты, Волк, не думай о том, что будет после. Думай о тех, кто сейчас с тобой. О своих егерях. Вот о них думай. А пепел… Пепел ветром развеет. А люди — они останутся. Ежели ты их сбережешь.

Дмитрий ничего не ответил. Он докурил трубку, выбил пепел о каблук и, запахнув бурку, пошел к костру, где уже собирались солдаты. Ночь опустилась на мертвый аул, укрыв его темным покрывалом. И только звезды, равнодушные и вечные, смотрели с высоты на то, что осталось от человеческого жилья. И на тех, кто это жилье уничтожил.

Глава 16. Уголек

Ночь в мертвом ауле выдалась тихой. С такой гулкой тишиной, что даже ветер, обычно завывавший в ущельях, сегодня притих, словно и он боялся потревожить покой этих руин. Только изредка, где-то в глубине развалин, осыпался под собственной тяжестью ком слежавшейся глины или потрескивал, остывая, уголек в догорающем костре.

Солдаты спали вповалку, закутавшись в шинели и бурки, прижавшись друг к другу, чтобы согреться. Часовые, выставленные по периметру лагеря, стояли на своих постах, переминаясь с ноги на ногу и хлопая рукавицами, чтобы не замерзнуть. Но даже они, измотанные дневным переходом, то и дело клевали носом, с трудом прогоняя сонную одурь.

В полуразрушенной сакле на окраине аула, сохранившей часть крыши и две стены, спали двое. Вернее, не спали — дремали, погрузившись в чуткий, поверхностный сон, свойственный тем людям, что привыкли просыпаться от малейшего шороха. Капитан Волков-Апостол и есаул Лука Тимофеевич лежали на охапках прелой соломы, зарывшись в тяжелые, пропахшие дымом и конским потом бурки. Их оружие — шашки и пистолеты — лежало рядом, на расстоянии вытянутой руки. Даже во сне они оставались