Саван из Овчины. Том 1 - Роман Вехов

Я тебя укрою, обниму…

Никому тебя не отниму…

И над мертвым аулом, над заснеженными горами, над колонной людей, что шла дорогой войны, плыла эта простая, безыскусная песня — как молитва. Как обещание. Как надежда на то, что даже в самом сердце тьмы может зажечься крошечный, дрожащий огонек.

Глава 17. Крепость Грозная

До крепости Грозной оставался еще день пути, когда колонна, ведомая молчаливым Хасаном, вышла к броду через очередной приток Сунжи. Река здесь была неширокой, но быстрой и коварной — ледяная вода с ревом неслась меж каменистых берегов, облизывая покрытые наледью валуны. Егеря, посланные вперед, наскоро настелили мостки из жердей, и солдаты, балансируя, как канатные плясуны, начали переправу.

Дмитрий, спешившись, стоял у самой воды и наблюдал за переправой. Кабардинка, всхрапывая и кося глазом на бурлящий поток, переступала с ноги на ногу. Лука Тимофеевич со своими казаками уже форсировал реку выше по течению, где брод был мельче, и теперь его сотня рассыпалась по противоположному берегу, занимая оборону.

— Не нравится мне это место, — пробормотал Степанов, подходя к капитану. — Ишь, как берега заросли. Тут засаду устраивать — самое милое дело.

— Потому и стоим, — ответил Дмитрий, не вынимая трубки изо рта. — Пока казаки не проверят вон тот орешник, переправы не будет.

Ждать пришлось недолго. С того берега донесся протяжный свист — условный сигнал, означавший, что все чисто. Дмитрий махнул рукой, и колонна пришла в движение. Переправа заняла около часу. Обозные телеги, груженные ранеными и припасами, перетаскивали едва ли не на руках — колеса вязли в прибрежной грязи, лошади скользили на обледенелых камнях. Глафира, восседавшая на своей телеге, как капитан на мостике, зычно командовала обозными, не стесняясь в выражениях. Айшат, закутанная в тулупчик, сидела рядом с ней и смотрела на все происходящее широко раскрытыми глазами.

Когда последняя телега выбралась на берег, Дмитрий уже собирался садиться в седло, как вдруг заметил какое-то движение на другом берегу — там, откуда они только что ушли. Он поднял подзорную трубу и вгляделся.

По тропе, проложенной их же колонной, двигалась группа всадников. Их было немного — человек десять-двенадцать, — но сидели они в седлах по-хозяйски, и их черкески, развевавшиеся на ветру, не оставляли сомнений: это были не мирные жители.

— К бою! — рявкнул Дмитрий, опуская трубу. — Степанов! Разворачивай цепь! Третий взвод — на пригорок, занять позицию! Живо!

Горцы, поняв, что их заметили, пришпорили коней и с дикими, гортанными криками бросились к переправе. Их было немного, но они атаковали с отчаянной, фанатичной яростью, что не признает ни численности, ни тактики. Впереди, на вороном коне, скакал человек в бурой черкеске и высокой папахе — судя по всему, предводитель. Он что-то кричал своим, вздымая над головой шашку, и его люди отвечали ему таким же яростным ревом.

— Это Ахмат-бек, — сказал Хасан, внезапно оказавшийся рядом с Дмитрием. — Я узнал его коня. Это он. Тот, кого вы гнали от самого Дади-Юрта.

— Значит, сам пришел, — усмехнулся Дмитрий, и его клычки блеснули в сером утреннем свете. — Что ж, примем гостя.

Первый залп егеря дали, когда всадники были уже на середине брода. Пули засвистели над водой, вздымая фонтанчики брызг. Один из горцев, вскинув руки, рухнул с седла и исчез в бурлящем потоке — только папаха осталась крутиться на воде. Но остальные, не сбавляя хода, продолжали нестись вперед. Их кони, храпя и разбрызгивая пену, взбирались на берег, и вот уже засверкали кинжалы и шашки, и началась рукопашная.

Тимоша, занявший позицию за большим валуном, прицелился и выстрелил. Пуля ушла в молоко — он все еще никак не мог привыкнуть брать упреждение на скачущем коне. Мимо него, с кремневым ружьем наперевес, пробежал Егор, чье лицо, перекошенное от страха и боли, было белее снега. Он тоже выстрелил — и тоже мимо.

— Штык! Штыком их! — орал Звонарев, с силой загоняя шомполом пулю в дуло ружья. Он делал это почти вслепую, судорожно выдергивая железный прут из-под ствола. — В коня цель, в коня! С коня сбить — и добивай!

Горцы, выбравшись на берег, рассыпались и с ходу врубились в цепь егерей. Завязалась страшная, кровавая каша, где нет ни строя, ни тактики — только звериная ярость и животный страх. Крики, выстрелы, лязг стали, ржание лошадей — все смешалось в один сплошной, оглушительный рев.

Тимоша, сам не свой от ужаса, увидел, как на него в седле несется огромный, бородатый горец с занесенной для удара шашкой. Парень даже не успел подумать — тело сработало само. Он упал на колено, выставил вперед штык, и конь, наткнувшись на препятствие, вздыбился и рухнул, увлекая за собой всадника. Горец покатился по земле, выронил шашку, но тут же вскочил, выхватил кинжал и бросился на Тимошу.

Они схватились — и покатились по снегу, хрипя и рыча. Кинжал чеченца мелькал перед самым лицом, обдавая запахом железа и чужого пота. Тимоша, извиваясь, пытался дотянуться до своего штыка, что застрял в теле лошади, но не мог — горец был сильнее. И тогда Тимоша, не помня себя, вцепился зубами в запястье врага и сжал челюсти до хруста. Чеченец взвыл от боли, разжал пальцы — и в ту же секунду Тимоша, извернувшись, вырвал кинжал. На одной лишь животной судороге выживания он взгромоздился на врага сверху, намертво придавив его к растоптанному снегу. Горец еще пытался бороться, но Тимоша, усевшись на чужую грудь, уже слепо заносил оружие.

Он с размаху всадил лезвие глубоко в живот чеченца. Сталь вошла с мягким, чавкающим звуком, пробивая сукно черкески. Парень выдернул кинжал и, бешено замахиваясь, стал без конца наносить удар за ударом — в разорванный живот, в грудь, в шею. Он действовал как заведенный, сломанный механизм, полностью оглохнув от собственного тяжелого хрипа. Острие раз за разом с утробным хлюпаньем погружалось в податливое мясо. Тимоша чувствовал, как под ним конвульсивно дергается и затихает чужое тело, как лопаются под ударами ткани, а по ладоням, заливая рукава шинели до самых локтей, хлещет дымящаяся на морозе, липкая кровь. Он остановился только тогда, когда кто-то схватил его за плечо и рванул в сторону.

— Хватит! Хватит, Лебедев! Он мертвый уже!

Это был Звонарев. Его лицо, перепачканное пороховой копотью, было испугано — не врагом, а тем, что он увидел в глазах Тимоши. Увидел он там такое, от чего даже у бывалого унтера мороз пошел по коже.

Тимоша замер. Пелена пустоты начала спадать, возвращая звуки и запахи