Саван из Овчины. Том 1 - Роман Вехов

«Русские». Это слово из уст ребенка звучало как приговор. И он, Дмитрий Волков-Апостол, капитан русской армии, был одним из этих «русских». Командир говорил на том же языке, выполнял те же приказы, некогда носил ту же форму. И где-то там, в соседнем ауле, такие же, как он, русские солдаты убили мать этой девочки. Может быть, это были казаки из соседней сотни. Может быть — пехотинцы из другого полка. Дмитрий не знал. Но от этого было не легче.

Лука Тимофеевич, все это время молча стоявший рядом, вдруг крякнул, убрал шашку в ножны и, стянув с плеч свою тяжелую бурку, шагнул к девочке. Та дернулась, вжалась в камни, но казак, не делая резких движений, просто накинул бурку ей на плечи, укутав с головой.

— На вот, грейся, — проворчал старый донец. — И не дрожи. Никто тебя тут ноне не тронет. Я — Лука. А это — Дмитрий.

Сирота не ответила, но перестала дрожать. Теплая, тяжелая овчина, пропахшая табаком и конским потом, укрыла ее от холода, и от этого неожиданного, грубого жеста у Дмитрия вдруг защипало в глазах.

— Ее нельзя здесь оставлять, — глухо сказал капитан, обращаясь к есаулу. — Она умрет. Замерзнет или с голоду помрет. А то и звери…

— Знаю, — кивнул Лука. — Заберем с собой. В обозе Глафира есть. Она баба добрая, хоть и орет, как базарная торговка. Присмотрит за девчонкой.

— А потом? — спросил Дмитрий.

Лука пожал плечами.

— А потом — видно будет. До Грозной довезем. А там — может, в монастырь какой определим. Или в сиротский дом. Не впервой.

Дмитрий кивнул и, снова присев на корточки, заглянул в глаза девочке.

— Как тебя зовут? — спросил он.

Маленькая сирота молчала долго, потом едва слышно прошептала:

— Айшат…

— Айшат, — мягко повторил Дмитрий. — Красивое имя. Послушай меня, Айшат. Мы не сделаем тебе плохо. Мы заберем тебя с собой. Там, у нас, есть женщина. Ее зовут Глафира. Она даст тебе поесть и согреет. А потом мы подумаем, куда тебя отвезти. Хорошо?

Чеченка ничего не ответила. Она только смотрела на него — все тем же загнанным, недоверчивым взглядом. Но сопротивление в ее глазах угасло. У нее просто не осталось сил сопротивляться. Дмитрий, не спрашивая больше, поднялся, снял с себя бурку и, оставшись в одной черкеске, набросил ее поверх бурки Луки. Потом, наклонившись, подхватил маленькую девочку на руки. Она была легкой, как пушинка, и от этого ему стало еще горше. Капитан прижал ее к груди и, чувствуя, как ее сердце бьется часто-часто, словно у пойманной птахи, понес ее к лагерю. Лука шел рядом, и его обветренное лицо было отрешенным и задумчивым.

— Волк, — сказал есаул негромко, когда они проходили мимо догорающего костра. — А ты понимаешь, что мы делаем? Ведь эта девчонка — она ж теперь наша. Мы за нее в ответе.

— Понимаю, — ответил Дмитрий.

— И еще понимаешь, что ежели кто из штабных прознает, что мы подобранную чеченку с собой таскаем, — усы казака дернулись, — У нас будут большие неприятности?

— Понимаю, — повторил Дмитрий. — Но мне плевать.

Лука помолчал, потом вдруг хмыкнул и, похлопав капитана по плечу, произнес:

— Добре. Вот за это я тебя, Волк, и уважаю.

Они вошли в лагерь. Часовой, что стоял у входа, выпучил глаза, увидев капитана с ребенком на руках, но, наткнувшись на тяжелый взгляд Волка, смолчал. Дмитрий прошел к обозной телеге, где, завернувшись в тулуп и похрапывая, спала Глафира.

— Глафира, — окликнул ее капитан негромко, но настойчиво. — Проснись.

Маркитантка всхрапнула, дернулась и, открыв глаза, уставилась на Дмитрия.

— Чего тебе, твоя милость? — пробормотала она, еще не совсем проснувшись. — Если табак, то весь вышел… завтра будет…

— Не табак, — перебил ее Дмитрий. — Вот, Глафира, я тебе дочку принес.

И капитан Волков-Апостол протянул ей девочку.

Глафира, еще мгновение назад пребывавшая в блаженном полусне, при словах Дмитрия села на своей телеге так резво, словно и не спала вовсе. Ее широкое, румяное с мороза лицо, еще хранившее следы подушки, вытянулось от изумления, а глаза, маленькие и цепкие, уставились на сверток из двух бурок, что капитан держал на руках.

— Какую еще дочку? — начала было Глафира своим обычным, сварливым тоном, но, увидев выглянувшее из-под овчины детское личико, осеклась. — Свят, свят… Да это ж дите! Настоящее дите! Откуда?!

— Из аула, — коротко ответил Дмитрий. — Вернее, из того, что от аула осталось. Мы с Лукой нашли ее в развалинах. Пряталась. Мать убили. Сама — ни жива, ни мертва.

Глафира, не говоря больше ни слова, протянула руки и приняла девочку. Движения ее, всегда резкие и порывистые, теперь стали удивительно мягкими, осторожными — так, словно она брала не ребенка, а хрупкую драгоценность, что могла рассыпаться от неловкого прикосновения.

— Господи Иисусе, — пробормотала Глафира, вглядываясь в лицо Айшат. — Да она ж ледяная вся! И худая — кожа да кости. Когда ж ты ела-то в последний раз, пичужка?

Сирота не ответила. Она только смотрела на Глафиру своими огромными, темными глазами, в которых страх постепенно уступал место чему-то похожему на недоумение. Эта большая, рыжая, шумная женщина с красным лицом и грубыми руками совсем не походила на ее мать — тихую, темноволосую, что говорила всегда мягко и певуче. Но от нее исходило тепло. И пахло от нее не порохом и кровью, а хлебом, сушеными травами и чем-то еще — тем неуловимым, что заставляет детей инстинктивно тянуться к одним взрослым и сторониться других.

— Та-а-ак, — протянула Глафира, и в ее голосе зазвучали привычные командирские нотки. — Значит так, ваше благородие. Девчонку я беру. Сейчас будем ее отогревать, отмывать и кормить. А вы идите-ка отсюда. Нечего мужикам на женские дела глазеть.

Маркитантка спрыгнула с телеги, все так же прижимая к себе Айшат, и принялась распоряжаться. Первым делом Глафира вытащила из-под вороха тряпья старый, но еще крепкий овчинный тулупчик, что когда-то принадлежал ее покойному сыну, и закутала в него девочку. Потом извлекла откуда-то из недр своей телеги жестяную кружку, плеснула в нее горячего взвару из котелка, что грелся на углях, и, добавив туда ложку меда из заветной баночки, поднесла к губам Айшат.

— Пей, маленькая. Пей. Это сладкое. Это поможет.

Айшат, помедлив, сделала глоток. Потом еще один. И еще. Горячая, душистая жидкость потекла по ее горлу, разливаясь теплом по всему телу, и от этого тепла, такого простого и неожиданного, из глаз сироты вдруг брызнули слезы. Не беззвучные, что текли по ее щекам в развалинах, а настоящие — крупные, соленые, с