Саван из Овчины. Том 1 - Роман Вехов

бойни. Он опустил взгляд на свои руки, с которых до самых локтей густо текла чужая, еще теплая кровь. Пытаясь осознать кошмар случившегося, парень в ужасе прижал ладони к лицу, пачкая рот и нос липкой багровой жижей. В нос ударил резкий, невыносимый смрад парного железа, распоротого живота и чужого пота.

Желудок Тимоши мгновенно вывернулся наизнанку от этого запаха. Скрученный резким, болезненным спазмом, он упал на четвереньки прямо над растерзанным трупом горца. Из горла вырвался натужный, животный хрип, и парня бурно, неудержимо вырвало — прямо в месиво на чужой груди. Его рвало кислой утренней баландой вперемешку с горькой зеленой желчью. Очередной судорожный позыв заставил тело выгнуться, из носа и рта потянулись склизкие нити, а из глаз брызнули слезы, размывая кровь на щеках. Тимоша задыхался, глотая морозный воздух, но новый спазм снова выворачивал пустой желудок наружу.

В перерывах между этими мучительными судорогами, сквозь собственный кашель и хлюпанье, он услышал, как сквозь грохот боя кто-то отчаянно кричит: «Батька! Батька!». Тимоша с трудом поднял голову, утирая рот грязным, окровавленным рукавом, и сквозь пелену слез увидел капитана.

Дмитрий дрался с самим Ахмат-беком. Их поединок происходил на небольшой, утоптанной площадке у самого берега, и люди вокруг — и русские, и горцы — на мгновение замерли, глядя на эту схватку. Это была дуэль двух вожаков, двух волков, сошедшихся в смертельной схватке.

Ахмат-бек был огромен, широкоплеч, его движения были мощны и стремительны. Его шашка, тяжелая, с широким лезвием, описывала в воздухе сверкающие дуги, и каждый удар был таким, что, попади он в цель, разрубил бы человека надвое. Но Дмитрий, легкий и верткий, ускользал от ударов с кошачьей грацией. Его «Лами», легкая и острая как бритва, мелькала в воздухе, нанося молниеносные, почти невидимые уколы. На черкеске горца уже расплывались кровавые пятна — капитан успел задеть его дважды, — но Ахмат-бек, казалось, не замечал ран. Он шел вперед, как разъяренный бык, и его глаза, налитые кровью, горели фанатичным огнем.

— Шайтан! — ревел Ахмат-бек, нанося удар за ударом. — Ты сжег мой дом! Ты убил моих людей! Умри, шайтан!

Дмитрий не отвечал. Он был сосредоточен, холоден, расчетлив. Капитан не впадал в ярость — он ждал. Ждал, когда противник допустит ошибку. И, наконец, дождался: после очередного мощного, но слишком широкого замаха Ахмат-бек на мгновение открылся. Капитан тут же сделал выпад — шашка вошла горцу под левую ключицу, пробила легкое и вышла через спину, сквозь мягкие ткани мышц. Ахмат-бек замер. Его шашка выпала из разжавшихся пальцев. Он постоял секунду, покачиваясь, глядя на Дмитрия с каким-то удивлением — не злым, не яростным, а почти обиженным. Потом из его рта хлынула кровь, и он, как подкошенный, рухнул лицом в снег.

Бой закончился. Горцы, потеряв предводителя, дрогнули и отступили. Их было слишком мало, чтобы продолжать схватку. Они уходили обратно за реку, унося раненых и убитых. Казаки Луки, подоспевшие с фланга, преследовали их до самого леса, но, памятуя о засадах, дальше не пошли.

Дмитрий стоял над телом Ахмат-бека, тяжело дыша. Шашка все еще была зажата в его руке, и с лезвия, дымясь на морозе, капала кровь. Мысли его, вопреки только что пережитой схватке, текли ровно, холодно и привычно складывались в четкий, почти отстраненный вывод: эта война давно перестала быть усмирением бунта.

Люди Ахмат-бека собирали страшную дань: вырезанные секреты, изуродованные тела молодых егерей, оставленные на шестах у дорог и бесчисленные стычки. Дмитрий помнил каждого своего убитого солдата и нес в себе эту глухую, непреходящую боль, но его разум отказывался скатываться в слепую ненависть. Происходящее подчинялось жестокой, кристально понятной логике. За время своей кавказской службы капитан Волков-Апостол слишком глубоко изучил волчьи законы этих гор: здесь не знали пощады, презирали слабость и веками жили кровной местью. Чеченцы не были просто палачами — они защищали свою землю так, как умели. Жестоко, наотмашь. И платили кровью за кровь.

Для штабных писарей в Тифлисе пришлый из дагестанских земель Ахмат-бек останется безликим «немирным старшиной», очередным мятежным разбойником из официального рапорта. Но Дмитрий в уме упрямо мерил таких, как Ахмат-бек, иной мерой. Он звал их наибами — вождями, за чьей яростной, фанатичной правдой люди шли умирать добровольно. Дмитрий чувствовал, как его сознание привычно удерживает равновесие между долгом перед своими необстрелянными мальчишками и глубоким, угрюмым уважением к жестоким законам врага.

— Хороший воин был, — раздался рядом голос Луки Тимофеевича. Он подошел, ведя гнедую кобылу в поводу, и тоже хмуро посмотрел на скоченевшее тело. — Отчаянный. Старшина чеченский, а столько людей за собой вел. Таких уважать надо.

— Не старшина он, Тимофеич, — глухо ответил Дмитрий. — Для своих он был наибом. И он убил бы моих людей. Убил бы меня. Выбора не было.

— Выбора никогда нет, — философски заметил Лука и, сплюнув сквозь зубы, добавил: — Ладно, Волк. Похоронить его надо. По-человечески. Негоже, чтоб такой воин воронам достался.

Дмитрий кивнул, затем протер окровавленное лезвие о подол черкески, с глухим щелчком вогнал шашку в ножны и, отойдя от убитого, тяжело опустился на камень. Пальцы крупно дрожали — он достал трубку, но никак не мог совладать с огнивом. Тогда Лука молча забрал у него кремень с кресалом, в один удар высек густые искры и поднес тлеющий трут к трубке. Дмитрий затянулся и, выпустив облако дыма, закрыл глаза.

Вечером, когда лагерь разбили на высоком берегу Сунжи, Дмитрий сидел у костра один. Солдаты, зная его нрав, не тревожили его. Они понимали: Батьке нужно побыть одному. Даже Лука, что обычно был не прочь с ним поболтать, держался в стороне, только изредка поглядывал на друга со спокойной, понимающей заботой.

Тимоша, сидевший у соседнего костра, тоже молчал. Он смотрел на свои руки, которые до сих пор дрожали, и никак не мог согреться. Сегодня он убил человека не штыком, не пулей из ружья — он рвал живую плоть зубами. Как испуганный дикий зверь. На языке до сих пор стоял этот солоноватый, металлический вкус чужой крови, от которого сводило челюсти, но страшнее всего была не эта память о хрусте чужих костей, а глухая, мертвая тишина внутри. Тимоша не чувствовал раскаяния. Ему не было стыдно перед Богом. Все его существо до самого дна было заполнено одним лишь эгоистичным, жутким облегчением — облегчением от того, что мертв не он. И от этого осознания ему становилось невыносимо тошно от самого себя.

К костру, где сидел Дмитрий, тихо подошла Айшат. Глафира, пригревшаяся у огня, не заметила, как девочка выскользнула