Саван из Овчины. Том 1 - Роман Вехов

что чернильница подпрыгнула. — Да у всей армии болезни! У всех зима, у всех горы, у всех абреки! Но другие как-то справляются! А у вас, капитан, потери больше, чем у любой другой роты в этом секторе! Чем вы это объясните?

— Тем, что моя рота шла в авангарде, — ответил Дмитрий, чувствуя, как в груди начинает закипать глухое раздражение. — Мы принимали на себя первые удары. Мы штурмовали Дади-Юрт. Мы прикрывали отход обоза. Если бы я берег людей, как вы изволите советовать, мы бы не выполнили приказ.

— Приказ! — майор скривился. — Приказ был — усилить темп наступления. А вы, капитан, вместо этого темп наступления замедляли. Сколько раз вы запрашивали привалы? Сколько раз ссылались на усталость людей?

— Мои люди — не лошади! — не выдержал Дмитрий и повысил голос. — Они не могут идти без отдыха по колено в снегу, под пулями, с тифом и цингой! Если бы я гнал их вперед, как вы требуете, вы бы сейчас получили не семьдесят штыков, а ноль! Ноль, господин майор! И мой труп в придачу!

В кабинете повисла тишина. Берендеев и Дмитрий смотрели друг на друга, как два волка перед схваткой, и воздух между ними, казалось, звенел от напряжения. Гвоздев, сидевший рядом, не шевелился, но его пальцы, лежавшие на коленях, едва заметно побелели.

— Однако, — произнес наконец Берендеев уже спокойнее, — должен признать: вы дошли. И доставили обоз. И разбили отряд Ахмат-бека. Об этом мне уже доложили. Так что, полагаю, формально вы приказ выполнили.

Он откинулся на спинку стула и, взяв со стола какую-то бумагу, поднес ее к глазам.

— Теперь о другом. Вчера вечером прибыла депеша из Тифлиса. От его высокопревосходительства генерала Ермолова. С пометкой «весьма срочно». Хорунжий Гречишкин доставил.

Дмитрий и Гвоздев переглянулись. Депеша от самого Ермолова — это было событие чрезвычайное. Главнокомандующий редко вмешивался в дела отдельных рот, предпочитая руководить армией в целом. Если уж он счел нужным прислать депешу — значит, дело было действительно серьезным. Берендеев, не торопясь, сломал сургучную печать и развернул бумагу. Пробежал ее глазами, и его брови поползли вверх.

— Ну-с, господа, — произнес Берендеев, и в его голосе прозвучала странная, почти издевательская усмешка, — а вот это, признаться, интересно. Спешит Алексей Петрович, пока вас, здоровых да прытких, черти в пещерах не прибрали.

Он откашлялся и начал читать вслух:

— «Командиру роты егерей капитану Волкову-Апостолу. Милостивый государь Дмитрий Николаевич! До сведения моего доведено, что вверенная Вам рота, невзирая на крайние трудности зимней кампании и чувствительный урон, с отменною храбростью исполнила возложенное поручение, взяв штурмом аул Дади-Юрт, и тем обеспечила безопасность сообщений на линии Герзель-Аул — Грозная. Свидетельствуя Вам и нижним чинам мою искреннюю признательность, особо заменяю мужество и распорядительность, проявленные Вами лично. Извещаю Вас, что мною отправлено в Санкт-Петербург представление к производству Вашему за боевые отличия в майоры и к награждению орденом Святой Анны второй степени. Уповаю, что Вы и впредь пребудете служить Отечеству с той же доблестью. Генерал от инфантерии Ермолов»

В кабинете стало тихо. Так тихо, что слышно было, как за окном перекликаются часовые и где-то вдалеке лает собака. Дмитрий сидел неподвижно, уставившись в одну точку. Он ожидал чего угодно — выговора, разноса, понижения в должности, но только не этого. Не благодарности. Не представления к майору. Не ордена. Эта новость оглушила его, как удар грома среди ясного неба. Гвоздев, сидевший рядом, впервые за долгое время изменил своему всегдашнему бесстрастию. Он медленно повернул голову и посмотрел на Дмитрия. В его прищуренных глазах мелькнула тень воодушевления.

Дмитрий взял депешу, пробежал ее глазами, потом еще раз. Буквы плясали перед глазами, не желая складываться в слова. Он не чувствовал ни радости, ни гордости — только какую-то странную, опустошающую усталость, словно после долгого, изматывающего боя.

— Я… — начал он и запнулся. — Благодарю, господин майор. Это неожиданно.

— Неожиданно, — хмыкнул Берендеев. — А вы как думали? На войне, батенька, все неожиданно. Особенно награды. Они, знаете ли, имеют свойство сваливаться на голову именно тогда, когда их меньше всего ждешь. И наоборот.

Комендант помолчал, постукивая пальцами по столу, потом добавил:

— И еще одно, Дмитрий Николаевич. В депеше есть приписка, которую я вам зачитывать не стал. Она касается дальнейших действий. Его высокопревосходительство предписывает вам, по получении пополнения, выдвинуться к аулу Автуры. По сведениям лазутчиков, там собираются крупные силы для набега на Сунженскую линию. Вам предписано по прибытии немедля атаковать аул, взять его штурмом и разорить это прибежище разбойников, дабы пресечь угрозу в зародыше. Срок — две недели.

Дмитрий кивнул. Автуры. Он знал это место. Глухое, окруженное скалами и ущельем, оно было идеальным укрытием для горцев. Взять его будет непросто. Но это было дело будущего. Сейчас же ему нужно было переварить то, что он только что услышал.

— Я понял, господин майор. Будет исполнено.

— Вот и славно, — Берендеев кивнул и, взяв со стола колокольчик, позвонил. Вошел адъютант. — Проводи господ офицеров. Да распорядись насчет завтрашнего стола. Капитан Волков-Апостол и штабс-капитан Гвоздев отужинают со мной. Надобно вспрыснуть награду.

Когда они вышли из кабинета, Гвоздев едва дотронулся до локтя Дмитрия.

— Ты понимаешь, что это значит? — спросил он негромко.

— Понимаю, — ответил Дмитрий. — Ермолов дал нам две недели. А потом — снова в бой.

— Не только, — покачал головой Гвоздев. — Ермолов только что признал тебя. Официально. Он, который не жалует ссыльных и штрафников. Он написал тебе «милостивый государь». Это, знаешь ли, дорогого стоит.

Дмитрий смолчал. Он шагал по коридору, а в ушах сухими щелчками отбивались строчки из депеши. «Мужество». «Распорядительность». «Майор».

Какая же фальшь. Три года назад его, гвардейского штабс-ротмистра, лишенного чинов и фамильной чести, гнали по этой самой кавказской грязи под конвоем обычным бесправным штрафованным рядовым. Тогда, в девятнадцатом, его выворачивало наизнанку от ужаса, он выл и захлебывался слезами над первыми трупами, пока старый голубоглазый капитан, умирая у него на руках, хрипел: «Привыкай, Волк, это война».

И он привык. Кавказская бойня щедро платила чинами тем, кто умудрялся выжить — строевые вакансии здесь освобождались со свистом первых пуль, а офицеры гибли один за другим, уступая места уцелевшим.

Двадцатый год — Ермолов возвращает ему офицерские права, сменив суконные погоны штрафного рядового на эполеты пехотного поручика, окончательно перечеркнув кавалерийское прошлое. Двадцать первый — мягкие капитанские погоны, наскоро притороченные к плечам кавказской черкески, орден Святого Владимира четвертой степени с бантом и собственная рота, ставшая домом. Двадцать второй — и вот он майор. При новом ордене Анны. Точно таком же, какой его отец,