Саван из Овчины. Том 1 - Роман Вехов

Он поправил шинель, укрывавшую Егора, и, поднявшись, пошел к выходу. У дверей его нагнал Готлиб Иваныч.

— Господин капитан, — произнес он, понизив голос. — Я должен вам сказать. Этот солдат, Гусев… Боюсь, он не жилец. Цинга зашла слишком далеко. Организм истощен. Если не случится чудо…

— Случится, — оборвал его Дмитрий. — Вы сделайте все, что в ваших силах. А об остальном… об остальном я позабочусь.

И Дмитрий вышел вон, оставив немца в растерянности. Из лазарета командир направился в казарму, где разместили остатки его роты. Здесь воздух был иным — не таким спертым и тяжелым, как в лазарете, но тоже далеко не благоуханным. Пахло мокрой овчиной, ружейным маслом, махоркой и кисловатым запахом, что неизбежно возникает в помещении, где спят и едят семьдесят мужчин, не имеющих возможности мыться неделями. К этому примешивался резкий запах ваксы, которой егеря начищали сапоги.

В казарме было относительно тепло и даже почти уютно — насколько вообще может быть уютно в переполненной солдатской казарме. Люди, измученные переходом и гарнизонной рутиной, отдыхали: кто спал на нарах, завернувшись в шинель, кто сидел у маленькой железной печки и курил, кто чинил амуницию, кто просто лежал, глядя в потолок и думая о своем. Звонарев, как всегда, был в центре внимания. Он сидел на перевернутом ящике из-под пороха и, размахивая руками, травил очередную байку. Вокруг него собралось с десяток солдат, что слушали, разинув рты, и то и дело покатывались со смеху.

— …И вот, значит, стоит этот лев, — говорил Звонарев, выпучив глаза для пущего эффекта, — здоровенный, с гривой — ну чисто наш Михеич после бани! И рычит! А араб этот, что привел его, говорит нашему генералу: «Ваше превосходительство, лев ученый, он все понимает. Только по-французски». А генерал наш, царствие ему небесное, по-французски ни бельмеса! Он льву и так, и эдак — а лев рычит и не слушается. Тогда генерал плюнул, вынул саблю да как гаркнет по-русски: «А ну, скотина, стоять!» И лев — сел. И хвостом завилял. Потому что русский мат даже звери понимают!

Солдаты грохнули хохотом. Смеялись все — даже те, кто, казалось, уже разучился смеяться. Но не Тимоша. Дмитрий заметил его в углу, у самой печки. Тимоша сидел, скрестив ноги, и смотрел в одну точку перед собой. Его лицо, осунувшееся и бледное, было неподвижно, а взгляд, всегда живой и внимательный, теперь замер в пустоте, отрезанный от окружавшего его людского шума. Тимоша не спал уже несколько ночей — это было заметно по темным кругам, что залегли у него под глазами, и по заторможенной пластике движений, какая бывает у людей, доведенных до крайней степени истощения. Дмитрий подошел к нему и, присев рядом на корточки, заглянул в лицо.

— Лебедев, — позвал он негромко.

Тимоша вздрогнул, словно разбуженный, и поднял на капитана глаза. В этих глазах — голубых и ясных, — стояло что-то, от чего у Дмитрия похолодело внутри. Так смотрит человек, что прошел через ад и еще не до конца осознал, что вернулся.

— Я их вижу, — сказал Тимоша тихо, почти шепотом. — Каждую ночь. Они приходят. Тот горец, из секрета… что с кинжалом на меня… и тот, что я штыком… и тот… — его голос дрогнул, — тот, которого я… много раз… в живот…

Он замолчал и опустил голову, глядя на свои руки. Руки, что были по локоть в крови. Теперь они были чисто вымыты, но Тимоше, видно, все еще казалось, что под ногтями осталась запекшаяся корка.

— А еще Егор, — добавил Тимоша еле слышно. — Ему худо. Очень худо. Я его видел сегодня. У него зубов больше нет. Он умирает, да?

Дмитрий не ответил сразу. Он знал: ложь сейчас была бы хуже всего. Тимоша не ребенок, что поверит сказке. Он уже видел слишком много, чтобы верить.

— Ему худо, — сказал Дмитрий наконец. — Но он не умирает. Он борется. И ты должен бороться. Слышишь, Лебедев? Ты должен.

— Я не могу спать, — прошептал Тимоша. — Я закрываю глаза — и вижу их. Они смотрят на меня. Все. Они молчат. Но смотрят. И я… я не знаю, что делать.

Дмитрий, помолчав, достал из-за пояса трубку и кисет. Набил табаком, раскурил и протянул Тимоше.

— На, затянись. И слушай. То, что ты видишь их — это нормально. Это значит, что ты еще жив. Что душа твоя еще не зачерствела. Когда совсем зачерствеет — ты перестанешь их видеть. И вот тогда — бойся. А пока — живи. Дыши. И помни: ты здесь не один. У тебя есть товарищи. Есть командир. Есть долг. И пока ты держишься за них — ты не пропадешь. Понял?

Тимоша взял трубку, затянулся, закашлялся. Но в его глазах, устремленных на капитана, что-то дрогнуло. Дмитрий поднялся и, обведя взглядом казарму, произнес громко, так, чтобы слышали все:

— Рота! Слушай мою команду!

Егеря, что сидели и лежали на нарах, встрепенулись, подтянулись. Даже те, кто спал, проснулись и сели, протирая глаза.

— Я получил депешу от его высокопревосходительства генерала Ермолова, — продолжал Дмитрий, и его голос, хриплый и низкий, разносился под сводами казармы. — В этой депеше выражена благодарность вам всем — за мужество, за стойкость, за то, что вы дошли и выполнили приказ. А также я поставлен в известность, что мне присвоен чин майора и что я представлен к ордену Святой Анны.

По казарме пронесся гул — сперва удивленный, потом радостный. Солдаты переглядывались, хлопали друг друга по плечам. Звонарев, вскочив со своего ящика, гаркнул:

— Ура новоиспеченному майору! Ура Батьке Апостолу!

— Ура! Ура! Ура! — подхватили солдаты, и этот троекратный крик, вырвавшийся из семидесяти глоток, прокатился по крепости, отразился от каменных стен и улетел в холодное зимнее небо.

Дмитрий поднял руку, призывая к тишине, и, когда гул утих, добавил:

— Но это еще не все. Через две недели мы выступаем к аулу Автуры. Там, по сведениям лазутчиков, собираются силы немирных. Наша задача — полное искоренение врага. Так что отдыхайте, набирайтесь сил. Залечивайте раны. Чистите казенное оружие. И молитесь. Потому что Автуры — место скверное. И легкой прогулки я вам не обещаю.

Капитан замолчал, обвел глазами строй — этих измученных, израненных, но не сломленных людей, что смотрели на него с надеждой и верой, — и вдруг улыбнулся. Широкой, открытой, почти счастливой улыбкой.

— Но это будет через две недели. А сегодня, — он выдержал паузу, — сегодня у нас праздник. Разрешаю выдать двойную порцию