Саван из Овчины. Том 1 - Роман Вехов

Усатые часовые, егеря из старого состава роты, стояли у входа в палатку. Тот, что был пониже, тихонько насвистывал сквозь зубы какую-то заунывную походную мелодию, коротая ленивую караульную скуку, но при приближении Тимоши свист оборвался. Оба солдата разом повернули головы, окинув мальчишку тяжелым, подозрительным взглядом прожженных кавказских волков. Однако, всмотревшись в него повнимательнее, они вдруг переглянулись, хмыкнули в густые, табачные усы и молча расступились, пропуская его к командиру. Они знали: Батька не прогонит.

Майор Волков-Апостол сидел в углу палатки, укрытый густым полумраком, который лишь снизу, чуть в стороне, рассекался колеблющимся, багровым отсветом стоявшей на полу жаровни. Папаха лежала на столе, заваленном ворохом рапортов и развернутых карт. Без нее непослушные рыжие кудри Дмитрия, подхваченные сбоку багровыми отблесками углей, отливали яркой, каленой медью, мягко обрамляя лоб и резкий, хищный профиль. Его обветренное годами Линии лицо хранило то глухое, въевшееся в поры спокойствие — отрешенное и плотное, — каким пограничная рутина войны запечатлевает своих бессменных ветеранов.

Дмитрий сидел расслабленно, но в этой неподвижности угадывался извечный инстинкт матерого зверя: грянь сейчас в темноте случайный выстрел — и тело само, быстрее мысли, вскипело бы ответной, смертоносной готовностью к бою. Бурая черкеска, покрытая старыми походными заплатками, глухо впитывала мрак, и лишь на плечах ее тускло угадывались новые, широкие майорские погоны — неброские, наспех скроенные из куска темного матового сукна, да деревянные газыри на груди скупо поблескивали в лаве угольного света.

Дмитрий мерно точил шашку. Скрежещущий, вкрадчивый ход оселка по стали был единственным звуком в палатке. Трубка, как всегда, дымилась в углу рта, и сизый дымок вился к потолку, смешиваясь с паром дыхания. Увидев Тимошу, он не удивился. Только кивнул на пустой походный стул, стоявший чуть поодаль, прямо напротив него:

— Садись.

Тимоша сел. Молчал долго, собираясь с духом. Потом заговорил — глухо, сбивчиво, проглатывая слова:

— Егор умер. Я был с ним. Он… он улыбался. Перед смертью. Как будто что-то хорошее увидел. А я… я не могу больше. Я не сплю. Я боюсь закрыть глаза. Потому что они приходят. Те, кого я убил. Они стоят и молчат. И от этого молчания мне страшнее, чем от любого крика. И Егор теперь тоже… он тоже будет приходить? Я не хочу. Я хочу стать сильным. Таким, как вы. Чтобы больше никого не терять. Чтобы не бояться. Научите меня. Прошу вас.

Он замолчал, опустив голову. Его плечи, еще недавно хоть как-то расправленные, теперь были сгорблены, а лицо, бледное и заметно исхудавшее на казенных сухарях, казалось лицом старика. Тимошу мелко, упрямо потряхивало; он дышал прерывисто, шумно, сведя брови к самой переносице и судорожно, до крови терзая зубами искусанные, мясные губы, на которых за эти дни уже живого места не осталось. Голубые глаза глубоко запали, обведенные темными кругами, и в них стояла измученная скорбь. Лишь русые пряди, выбивавшиеся на лоб из-под засаленной фуражной шапки, тепло отливали пшеном в багровом отсвете жаровни — это золото волос оставалось единственным светлым пятном во всей его изломанной фигуре, безмолвно напоминая о прежней, набожной и чистой крестьянской душе мальчишки.

Дмитрий не прерывал Тимошу. Он упрямо молчал, продолжая мерно водить оселком по стали, и этот сухой, скрежещущий ритм — вжик, вжик — оставался единственным, леденящим кровь ответом в глухой тишине палатки. Тимоша не отрывал взгляда от клинка; его воспаленные глаза лихорадочно следили за каждым скольжением камня, а сам он то и дело робко, аккуратно косился снизу вверх на непроницаемое лицо майора.

Когда снаружи сквозь ночную мглу донесся отдаленный, тоскливый вой шакалов, и часовой за палаткой залихватски, бодро начал подсвистывать ему в ответ, пытаясь разогнать горную жуть, Дмитрий на мгновение скосил глаза в сторону выхода и едва заметно, укоризненно покачал головой. Свист тут же виновато оборвался, сменившись топтанием сапог по грязи и хриплым, усмешливым кряканьем второго часового. А майор, так и не произнеся ни слова, отложил оселок, взял со стола ветошь и принялся неторопливо, бережно протирать лезвие. Тимоша, затаив дыхание, следил за каждым движением его рук. Трубка по-прежнему дымилась в углу рта Дмитрия, выпуская сизые струйки к потолку.

— Лебедев, — произнес наконец майор, и голос его звучал ровно, без гнева и без жалости, — Ты хочешь стать сильным, чтобы никого не терять. Это правильное желание. Но запомни: сила не в том, чтобы не терять. Сила в том, чтобы, потеряв, идти дальше. Ты потерял Егора. Ты потеряешь еще многих. Я потерял больше, чем ты можешь представить. Но я жив. И я иду дальше. Потому что у меня есть долг. Есть люди, что идут за мной. И у тебя есть долг. Ты нужен роте. Ты нужен своим товарищам. Ты нужен мне.

Он отложил ветошь и, выпустив плотное облако дыма, посмотрел на Тимошу. В его глазах — пронзительно-зеленых, обведенных по краю зрачка тонкой, ржаво-золотистой окаемкой, — тускло тлели и плавились багровые угли жаровни, выхватывая их глухую, тяжелую изумрудность.

— Что до кошмаров… Я скажу тебе так: они не уйдут. Никогда. Но ты можешь сделать так, чтобы они не мешали тебе жить. Первое: высыпайся. Это не совет — это приказ. Ты солдат. Твое тело — твое оружие. Если ты не будешь спать, ты сдохнешь раньше, чем до тебя доберется горская пуля. Тиф, лихорадка, истощение — они косят не хуже картечи. И косят в первую очередь тех, кто ослаб. Так что сегодня же — спать. Хоть через силу. Хоть с водкой. Но спать.

Он снова затянулся.

— Второе. Твои мертвецы, что приходят к тебе, — они не враги тебе. Они — твоя совесть. И то, что они приходят, значит, что ты еще жив. Что душа твоя еще не зачерствела. Не гони их. Поговори с ними. Скажи им то, что не успел сказать. И, может быть, тогда они не будут пугать тебя.

Дмитрий замолчал, проверяя шашку на остроту лезвия. Тимоша сидел, не шевелясь. Слова майора тяжело, медленно, как вода сквозь сухую землю, просачивались в его измученную душу. Он не до конца понимал их. Но что-то важное, что-то глубинное в них отзывалось. Мальчишка чувствовал: этот человек говорит правду. Единственную правду, что имеет значение на этой войне.

— Я понял, — произнес он наконец. — Спасибо, ваше высокоблагородие.

— Иди, — кивнул Дмитрий. — И помни: Егора похоронят завтра. Со всеми почестями. Ты будешь в почетном карауле.

Тимоша встал и, пошатываясь, вышел из палатки. Дмитрий остался один. Он сидел, глядя на угли в жаровне, и в