Саван из Овчины. Том 1 - Роман Вехов

были столь высоки и столь близко сходились друг к другу, что внизу, на дне ущелья, даже днем царил полумрак. А сейчас, ночью, там и вовсе была кромешная, непроглядная тьма — такая густая, что, казалось, ее можно резать ножом.

Дмитрий стоял на склоне холма, закутавшись в бурку, и смотрел в эту тьму. В груди, под спудом командирского спокойствия, кипела тревога. Глухая, безотчетная, но настойчивая. Он знал: такое место — идеальная ловушка. Если горцы устроят засаду там, в этой черноте, — потери будут чудовищны.

Он подавил тревогу, загнал ее глубоко внутрь и, повернувшись, зашагал к лагерю. Нужно было выставить секреты. Нужно было проверить посты. Нужно было обсудить с Лукой и Гвоздевым план завтрашнего перехода.

Лагерь меж тем жил своей жизнью. Солдаты, измученные переходом, повалились на землю, едва прозвучала команда «привал». Они лежали, тяжело дыша и надсадно кашляя, и пар от их дыхания поднимался в холодный воздух сотней тонких струек. Чистили амуницию, соскребая с сапог и шинелей засохшую глину. Кто-то выжимал промокшие портянки, развешивая их сушиться у огня. Кто-то, морщась от боли, перематывал сбитые в кровь ноги.

Дмитрий опустился возле плоского камня, что служил ему столом, разложил на нем карту Малой Чечни и, подозвав Луку и Гвоздева, начал совет.

— Вот оно, — сказал майор, постукивая мундштуком трубки по карте. — Ущелье. Длиною около трех верст. Ширина — в самом узком месте не более десяти саженей. Склоны — почти отвесные, поросшие кустарником. Идеальное место для засады. Если абреки ждут нас, они будут ждать именно там.

— Добре, — кивнул Лука, приглаживая усы. — Значит, надо пройти так, чтобы они нас не ждали. Или чтобы ждали не там.

— Предлагаете обход? — спросил Гвоздев, глянув на есаула из-под козырька фуражки.

— Обход невозможен, — покачал головой Дмитрий. — Лазутчики докладывали: склоны слишком круты, артиллерию не провести. Придется идти через ущелье. Но идти с умом.

Он склонился над картой и начал излагать план — четко, холодно, конструктивно, с командирской отстраненностью. Майор говорил о том, как выслать вперед дозоры, как рассредоточить роту, как разместить единороги, чтобы в случае атаки они могли быстро развернуться и дать картечный залп. Лука, попыхивая трубкой, согласно кивал. Гвоздев молчал, но его темные глаза, устремленные на карту, говорили о том, что он внимательно слушает и анализирует.

Когда совет был окончен и план утвержден, офицеры разошлись. Дмитрий остался один у своего камня. Он сидел, курил трубку и смотрел на темнеющее небо, где уже зажигались первые звезды. Вокруг него лагерь постепенно затихал: солдаты, поужинав сухарями и выпив по чарке водки, заворачивались в шинели и проваливались в тяжелый, тревожный сон. Часовые на постах перекликались в темноте. Где-то в обозе всхрапывали лошади.

И где-то там, за холмом, в непроглядной тьме ущелья, ждала смерть. Дмитрий знал это. Знал и готовился встретить ее завтра, лицом к лицу. Как встречал уже сотни раз до этого.

Глава 24. Ламан Борз

Утро, серое и промозглое, застало колонну уже на ногах. Солдаты, дрожа от холода и кутаясь в отсыревшие за ночь шинели, разбирали оружие и строились в походный порядок. Морочный туман, что с вечера клубился в лощине, к рассвету не рассеялся, а напротив — сделался еще гуще, еще плотнее, и теперь стелился по земле тяжелыми, белесыми пластами, скрадывая очертания предметов и делая мир расплывчатым, словно сошедшим с полотна какого-то безумного живописца. В этом тумане звуки разносились глухо и обманчиво: голос командира, отданный в двадцати шагах, казался доносящимся из-за версты; топот копыт звучал как далекий подземный гул; и даже собственное дыхание отдавалось в ушах неестественно громко, словно кто-то невидимый дышал в затылок.

Дмитрий, уже в седле, объезжал строй. Его рыжая кабардинка, всхрапывая и кося глазом на клубящуюся вокруг белую пелену, переступала с ноги на ногу. Майор был собран и сосредоточен. Он проверил кремень в пистолете и, поправив шашку на поясе, оглядел своих людей.

— Слушай мою команду, — произнес майор. — Сейчас мы входим в ущелье. Место это — хуже не придумаешь. Темно, сыро, тесно. Справа и слева — скалы, в которых может прятаться враг. Потому — тишина. Полная. Никаких разговоров, никаких песен, никакого бряцания оружием. Приказы передавать шепотом, по цепочке. Без моей команды не стрелять. Даже если увидите горца. Даже если он будет в десяти шагах. Потому что, если мы откроем огонь первыми — нас перестреляют, как куропаток. Нас могут ждать. Но мы пройдем. Мы всегда проходим. Поняли?

— Слушаем, ваше высокоблагородие! — нестройно, но старательно ответил строй.

— Тогда с Богом, — Дмитрий размашисто перекрестился на занимающийся восток и, тронув поводья, направил кабардинку к проходу в ущелье.

Но, прежде чем колонна успела двинуться с места, головной дозор, уже ушедший вперед, остановился. Один из казаков, отделившись от группы, рысью вернулся к майору. Лицо его, застывшее от внезапного страха, отливало нездоровой, лазаретной бледностью.

— Ваше высокоблагородие… — произнес он, запинаясь. — Там… у входа…

Дмитрий, не дослушав, тронул кобылу и выехал вперед. У самого входа в ущелье, там, где тропа сужалась и ныряла в темный провал между скал, стояло одинокое, сухое дерево. Грубый мертвый ствол, цеплявшийся корнями за каменистую землю, чернел на фоне скал. Но то, что было распято на этом дереве, заставило даже Дмитрия, видавшего виды ветерана, на мгновение замереть.

Это было человеческое тело. Вернее, то, что от него осталось. Русский солдат — судя по обрывкам егерского мундира, еще совсем молодой, — был оставлен на этом мертвом стволе в назидание идущим следом. Суставы несчастного были методично, вживую вывернуты из пазов, а сухожилия на запястьях и под коленями подрезаны бритвенными ударами кинжалов, чтобы плоть безвольно обвисла, обнажая кость. Обезображенные конечности закрепили на грубом дереве тяжелыми коваными гвоздями, забитыми прямо сквозь кости кистей; вокруг них зеленое сукно мундира намертво пропиталось и затвердело от темных, замерзших потеков. Кожа на груди и животе была вспорота узкими, частыми резами, сквозь которые наружу проступали сизые, прихваченные кавказским морозом волокна мышц.

Лицо несчастного превратилось в неузнаваемую маску боли: черты были искажены до предела, веки срезаны, отчего высохшие, потухшие глаза безумно и слепо пялились в серое небо, а губы застыли в безмолвном крике.

Но самое жуткое было не в следах пыток. Самое жуткое заключалось в том, что жизнь покинула это тело совсем недавно. От остывающей плоти на холодном воздухе еще поднимался тонкий, едва заметный белесый пар, беззвучно смешиваясь с наползающим густым лесным туманом. Солдат был убит в последний час, а может быть, и того меньше. Он