Саван из Овчины. Том 1 - Роман Вехов

начал вздыматься горный гребень — величественный, монументальный, уходящий куда-то в самое небо, где его вершина терялась в серых, низко нависших облаках. Он был сложен из дикого, почерневшего от времени камня, и на его отвесных склонах кое-где лепились чахлые, искривленные ветрами сосны, чьи корни, словно когти, вцепились в трещины скал.

Справа же открывался вид, от которого захватывало дух и холодело в груди. Там, за краем узкой каменной тропы, зияла пропасть — глубокая, почти бездонная, уходящая вниз на сотни саженей. Дна ее не было видно: оно тонуло в густом, молочном тумане, что клубился в ущелье, словно в гигантском котле. И оттуда, из этой белесой бездны, доносился глухой, непрерывный рев — это неистовствовал бешеный горный поток, пробивавший теснину насквозь, к самому руслу Хулхулау. Реки, чье далекое присутствие уже угадывалось в этом утробном гуле, невидимой глазу, но грозной в своей скрытой мощи. Ее голос был подобен рыку дикого зверя, что затаился во тьме и ждет своего часа.

Тропа, по которой шли солдаты, была узкой — не более двух аршин в ширину, — и опасно скользкой от осевшей на камнях влаги. Наледь, коварная и невидимая под слоем раскисшей серой глины, превращала каждый выступ в смертельную ловушку. Идти по ней следовало с величайшей осторожностью: одно неверное движение, один оступившийся шаг — и человек летел в бездну, не успев даже крикнуть. Дмитрий с остальными офицерами спешились и повели лошадей в поводу. Лука Тимофеевич со своими казаками тоже потянулись с седел и двигались гуськом, держа лошадей под уздцы. Следом, надрывая жилы, орудийные расчеты приданной артиллерии на руках волокли по прижиму два единорога.

— Ноги! Держи ноги, черти безрукие! — над самой бездной, перекрывая яростный рев ущелья Хулхулау, гремел Федорченко. Огромный унтер мертвой хваткой вцепился в постромки коня, сдерживая рвущееся в панике животное, и буквально вколачивал свои тяжелые сапоги в скользкий глиняный уступ, удерживая равновесие всей качающейся махины. — Наваливай на правое колесо! К прижиму лафет притискивай, мать вашу, к скале дави! Сорвется ствол — лично следом за ним швырну! Накатывай! Держи уступ!

Тяжелые лафеты то и дело кренились на обледенелых камнях, грозя сорваться с уступа вместе с лошадьми и прислугой, но Федорченко держал строй своей ветеранской, страшной силой.

И именно здесь, на этом проклятом богами и людьми участке, случилось неизбежное.

Молодой егерь из пополнения шел в середине колонны. Он был бледен, но старался держаться бодро. Однако сапоги его, плохо подогнанные и скользкие, предательски разъехались на мокром камне. Рекрут вскрикнул, взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, и рухнул на колени, а потом, скользя по наклонной поверхности, начал сползать к краю пропасти.

— Держите! Держите меня! — закричал он, и в его голосе был первобытный, животный ужас, что не спутать ни с чем.

Рекрут цеплялся за камни, но они крошились под его пальцами. Он пытался затормозить ногами, но подошвы сапог лишь скользили по мокрой скале. Тяжелый ранец за плечами неумолимо тянул его назад, в удушливую пустоту. Снизу, из густого ревущего тумана Хулхулау, пахнуло могильной сыростью и гнилью, словно сама пропасть уже сделала свой леденящий вдох. Рекрут съезжал все ниже и ниже, и край бездны был уже в каком-то полуаршине от его ног. Ногти его были сорваны до мяса, пальцы разодраны в кровь, и на камнях оставались темные, влажные полосы.

И тогда вперед бросились двое. Один — старый донец Митяй, другой — Фролов, тамбовский здоровяк. Они упали на животы, вцепившись в выступы скалы, и, рискуя сами сорваться в пропасть, протянули руки.

— Хватайся, Петька! Хватайся, мать твою! — ревел Фролов, и лицо его, перекошенное от натуги, было красно, как кумач.

Петька, уже почти соскользнувший, из последних сил рванулся вверх и вцепился в запястье Фролова. Тот, зарычав от боли — ногти парня впились ему в руку до крови, — потянул на себя. Митяй, ухватив Петьку за шиворот, рванул его вверх. И через мгновение, показавшееся вечностью, рекрут, дрожащий и всхлипывающий, был вытащен обратно на тропу.

Петька лежал на камнях, не в силах пошевелиться, и из его горла вырывались сдавленные, судорожные рыдания. Руки его были в крови, лицо перепачкано грязью, а глаза, расширенные от пережитого ужаса, смотрели в небо с выражением человека, что только что заглянул в лицо смерти.

— Спасибо… — прошептал он, и голос его сорвался. — Спасибо вам… Вы меня… вытащили… Господи… спасибо…

— Молчи уж, — буркнул Фролов, тяжело дыша и вытирая кровь с руки. — Свои ж люди. Чего ж не вытащить.

Митяй ничего не сказал. Он только сплюнул через зубы, поправил папаху и, похлопав Петьку по плечу, пошел дальше, как ни в чем не бывало.

Дмитрий, наблюдавший эту сцену с головы колонны, не произнес ни слова. Он только чуть заметно кивнул Фролову и Митяю — скупой, но красноречивый знак одобрения, — и снова повернулся вперед. Но в его груди шевельнулось что-то теплое. Гордость. Гордость за своих людей. За то, что они, невзирая на страх и риск, бросились спасать товарища.

И тут же, следом за гордостью, пришла другая мысль — холодная, отрезвляющая. Дмитрий смотрел на эти горы, на эту пропасть, на этот клубящийся внизу туман и думал о том, сколь ничтожен человек перед лицом этой исполинской, равнодушной мощи. Эти скалы стояли здесь тысячи лет. Эта река ревела в каньоне, когда еще не было ни русских, ни чеченцев, ни самой империи. И они будут стоять и реветь, когда все они — и Дмитрий, и Лука, и Тимоша, и Фролов, и Митяй — давно уже превратятся в прах. Природа эта была чужда им и враждебна. Она терпела — но не принимала. И любое неверное движение, любая оплошность — и природа поглощала человека без следа, без могилы, без имени.

«Мы здесь чужие, — подумал Дмитрий, и в этой мысли не было ни горечи, ни сожаления. — Мы пришли на эту землю с огнем и мечом, но она сильнее нас. Она переживет нас. Она переживет всех».

Дмитрий тряхнул головой, отгоняя непрошеные мысли, и, запахнув бурку, двинулся дальше. Впереди был долгий спуск.

К ночи колонна спустилась с перевала и остановилась на привал в неглубокой лощине, защищенной от ветра пологим холмом. За холмом, примерно в версте, угадывался проход в ущелье, через которое им предстояло идти завтра. И вид этого прохода не сулил ничего доброго.

Ущелье было длинным и узким, словно расселина, прорубленная в теле горы ударом исполинского меча. Справа и слева вздымались две монументальные, почти отвесные скалы, чьи вершины терялись где-то в облаках. Они