Саван из Овчины. Том 1 - Роман Вехов

прямую спину Дмитрия, он, как друг, который знал майора далеко не первый год и видел его в самых отчаянных переделках, слишком хорошо понимал, какого нечеловеческого, разрывающего жилы усилия воли стоило Дмитрию удержать себя и заставить так улыбнуться врагу, чтобы этим суеверием напрочь выжечь сам эффект внезапности ради спасения всей колонны. И от этого понимания старое, преданное сердце казака вдруг облилось тяжелой, горячей кровью, наполнившись непреклонной решимостью: что бы ни ждало их впереди, в какой бы ад ни вел их этот заговоренный человек, он, Лука Тимофеевич Гречишкин, своего Волка никогда не оставит и будет следовать за ним до самого конца.

Колонна выбралась из ущелья только к вечеру. Позади остались три версты узкого, каменного коридора, где колонна шла, зажатая в глухие тиски скал, а тяжелые орудия и громоздкие обозы то и дело цеплялись осями за выступы, застревали на прижимах и намертво задерживали движение всей пехоты. Когда измученные солдаты наконец вывалились из этого душного мешка на простор, туман рассеялся.

Впереди, за пологими холмами, поросшими редким, искривленным ветрами кустарником, показались очертания аула Автуры. Он был еще далеко — на расстоянии пушечного выстрела, — но уже можно было разглядеть каменные башни, плоские крыши сакль и тонкие струйки дыма, что поднимались в серое небо. Там были люди. Там была жизнь. И там, совсем скоро, будет смерть.

Дмитрий остановил кабардинку, поднял подзорную трубу и долго, внимательно изучал чужие гнезда саклей. Потом он опустил ее и, повернувшись к Луке, произнес негромко, но веско:

— Ну, Тимофеич, вот мы и пришли. Готовь своих казаков. Завтра — бой.

Глава 25. Ад пуст

Ночь перед штурмом выдалась глухая и беспросветная, без звезд, без луны, без единого проблеска света на небосклоне, словно сам Господь закрыл очи Свои, не желая видеть того, чему суждено было свершиться на этой земле. Дмитрий не спал. Он сидел у походного костра, разложенного в глубокой лощине, в версте от аула Автуры, и при свете мерцающих углей изучал карту. Рядом с ним, на сложенных бурках, расположились Лука Тимофеевич, Гвоздев и Степанов — люди, на которых он мог положиться как на самого себя. Лица у всех были хмурые, сосредоточенные, и даже всегдашняя носогрейка Луки, казалось, дымилась сегодня как-то особенно зло и нервно.

— Аул обнесен каменной стеной в полтора человеческих роста, — говорил Дмитрий, водя пальцем по карте. — С двух сторон — башни. В них, по сведениям лазутчиков, засели лучшие стрелки. Главные ворота — здесь, с южной стороны. Но лезть в лоб — безумие. Положим половину роты, пока добежим.

— Стало быть, нужен отвлекающий маневр, — произнес Лука, вынимая носогрейку изо рта и приглаживая усы. — Мои казаки могут ударить с запада, от ручья. Там стена пониже, и есть промоина — можно попробовать прорваться.

— Верно, — кивнул Дмитрий. — Казаки наносят удар первыми, отвлекают на себя внимание. В это время основные силы под прикрытием единорогов идут на штурм главных ворот. Гвоздев, — он повернулся к штабс-капитану, — твой взвод — резерв. Вступишь в дело, когда обозначится прорыв.

— Понял, — коротко ответил Гвоздев.

Зачастую Дмитрий всегда держал эту команду в резерве, осознавая ее абсолютную надежность. Он прекрасно знал, какие страшные прозвища ходили за ними среди солдат, но сейчас ему нужен был именно этот слепой, хладнокровный рок. Если отвлекающий маневр захлебнется, а основные силы дрогнут у каменной стены, только эти послушные штыки смогут намертво запереть крышку кавказского гроба. Тактический резерв должен был вступить в дело чистым, свежим и беспощадным кулаком.

— Единороги, — продолжал Дмитрий, — бьют сначала по башням. Нужно снять стрелков. Потом — ядром по воротам, а как створы рухнут — картечью в пролом, чтобы выкосить гущу заслона. Как только они захлебнутся — в штыки. Вопросы?

Вопросов не было. Все понимали: план этот — не более чем скелет, на который смерть нарастит свою плоть. В бою все пойдет не так, как задумано. Так было всегда, и так будет завтра.

— Тогда — по местам, — сказал Дмитрий, поднимаясь. — Выступаем на рассвете. Да помилует нас Господь. Если Он еще здесь.

—

Рассвет наступил серый, мглистый, пронизанный мелкой, сеющейся с неба моросью, что не была ни дождем, ни туманом, а чем-то средним — липким, холодным, забирающимся под одежду и в душу. В этом рассвете, крадучись, как волки к овчарне, двинулись к аулу казаки Луки. Их темные фигуры, сливающиеся с мокрым камнем и голыми кустами, были едва различимы. Они шли без песен, без гиканья — молча, сосредоточенно.

Дмитрий, стоя на пригорке с подзорной трубой, наблюдал за их продвижением. Рядом с ним, укрытые за скальным выступом, ждали сигнала егеря. Среди них были и ветераны, прошедшие Дади-Юрт, и новобранцы, еще не нюхавшие пороха. Мальчишки стояли сопливые, бледные, задыхались от страха и судорожно прижимали к груди кремневые ружья. Тимоша же смотрел перед собой с выражением безмолвной, отчаянной покорности своей судьбе. Он до белых суставов сжимал сквозь плотное сукно шинели и мундира медный крестик, безуспешно пытаясь отыскать в этой звенящей тишине Господа. Парень не жаждал чужой крови и не искал геройской смерти — он лишь беззвучно, одними губами молил небо дать ему сил пережить грядущий кошмар и вернуться в крепость человеком.

Первый выстрел грянул со стороны западной стены. За ним — второй, третий, и вскоре там, где были казаки, закипела перестрелка. Горцы на башнях и стенах всполошились, забегали, открыли ответный огонь. Дмитрий, не отрываясь от трубы, ждал. Ждал, пока основная масса защитников стянется к западной стене.

— Пора! — скомандовал наконец майор, резко обернувшись назад. — Федорченко, бей по башням! Сними стрелков!

Федорченко вскинул свою лапищу, дублируя приказ расчетам, — его опаленные порохом усы дрогнули, и над позицией раскатился зычный, утробный рев:

— Первое! Второе! По башням… Ядром… Пли!

Два единорога, стоявшие на закрытой позиции, рявкнули почти одновременно. Оглушительный грохот прокатился по долине, отозвавшись эхом в горах. Первые ядра ударили в левую и правую башни, с корнем выбивая каменные зубцы и обрушивая древние перекрытия внутрь; тела засевших там чеченских стрелков, перекувырнувшись в воздухе, рухнули на придорожные камни.

— Наводку ниже! По воротам беглым! — рявкнул Дмитрий, перекрикивая гул теснины.

— По воротам… Ядром… Пли! — тут же басом продублировал Федорченко, взмахнув рукой.

Второй залп, пущенный расчетами, наотмашь разнес тяжелые, обитые железом створы. Ворота, выдержавшие не один штурм, зашатались, треснули и, сорванные с петель, рухнули внутрь, подняв облако пыли и дыма. В проломе, заслоняя проход, вскрылась яростная, ощетинившаяся клинками гуща оборонцев.

— Картечью по пролому! Выкашивай! — неистово проревел Федорченко. —