Саван из Овчины. Том 1 - Роман Вехов

ходила с удушливым, ровным свистом — Палач рубил молча, без залихватских криков, без внешнего бешенства, с ледяным, мясницким профессионализмом, который выглядел страшнее любой яростной истерики. Каждое его движение было обрубленным и расчетливым, словно он не дрался, а выполнял привычную каторжную работу, забивая скот на убой. Трофейный булат с вязким хрустом ломал кости, тесал черепа и рассекал вражеское сукно черкесок.

Один из горцев, огромный, широкоплечий, с окладистой бородой, с диким рыком бросился в упор, занеся каленый кинжал. Гвоздев сделал легкое движение корпусом в сторону. Клинок, описав короткую, молниеносную дугу, с влажным, плотоядным хрустом вошел врагу прямо в центр живота. Лезвие, отточенное до остроты бритвы, с легкостью рассекло плотное сукно черкески, брюшину, мышечные волокна и сизые кольца внутренностей. Сталь намертво, со скрежетом застряла в кости позвоночника.

Чеченец, выронив кинжал, мешком упал на колени и крепко схватился за засевший в теле металл обеими руками. Из его ладоней, разрубленных до белесых сухожилий и костей, фонтаном хлынула кровь — темная, густая, с желтыми прожилками подкожного жира. Раненый снизу вверх смотрел на Палача с выражением дикой, первобытной ненависти и что-то надсадно клокотал из залитого кровью рта по-чеченски — то ли предсмертное проклятие, то ли последнюю молитву.

Гвоздев с силой пнул умирающего сапогом в грудь, с мерзким чавканьем высвобождая застрявшую сталь. Из разорванного живота горца на обгорелую землю с тяжелым стуком вывалился горячий, исходящий паром ворох кишок вперемешку с выпущенным наружу калом.

В ту же секунду из-за дымовой завесы на него с утробным хрипом вылетел другой жилистый, рыжеволосый горец. Палач даже не притормозил — на одном лишь механическом рефлексе он левой рукой рванул из-за пояса тяжелый кремневый пистолет и в упор, почти коснувшись дулом чужой кожи, нажал на спуск.

Грохнул выстрел. Тяжелая свинцовая пуля на вылете разворотила горло горца под корень, превращая шею в сплошные, сочащиеся багровой пеной лоскуты кожи и разорванных мышц. Ударная волна с хрустом перебила позвонки и разорвала артерии, из которых под давлением, густыми толчками во все стороны брызнула горячая, темная кровь, мгновенно залив Гвоздеву обшлаг мундира. Чеченец захлебнулся собственным криком, из его разорванной гортани вместо проклятий вырвался лишь булькающий, свистящий хрип, и он плашмя рухнул на каменистую землю аула. Следом, Палач коротким движением отшвырнул пустой разряженный пистолет в сторону и двинулся дальше в чад пожарища — туда, где из-за угла сакли выскакивали новые тени.

Ни единого мускула не дрогнуло на его лице — изможденно-остром, со впавшими, обтянутыми серой сухой кожей скулами, сквозь которую мертвенно проступали углы черепа. Ни один живой блик не оживил остекленевший взгляд из-под низко надвинутого козырька фуражки. Вокруг Палача веяло таким леденящим, замогильным холодом, что от его фигуры инстинктивно шарахались даже егеря, а сам он полностью оправдывал свое страшное прозвище.

Его Упокойный взвод послушно, с выверенной автоматикой зачищал фланги: брал чеченские сакли в глухое полукольцо и освобождал дорогу своему командиру, давая Палачу разгуляться в самом центре этого каленого ада. Солдаты работали штыками без лишних криков, отсекая от своего штабс-капитана набегающие толпы, пока сам он, как плотник у свежей ямы, вбивал тяжелый гвоздь в крышку кавказского гроба.

Аул Автуры горел. Единороги, сделавшие свое дело у ворот, теперь били по саклям. Ядра проламывали глинобитные стены, крушили плоские крыши, поджигали запасы сена и соломы. Огонь распространялся быстро — жадный, ревущий, пожирающий все на своем пути. В дыму, в чаду, в грохоте рушащихся балок метались люди. Женщины, старики, дети — они выскакивали из горящих домов и попадали под пули или под штыки. Некоторые, не желая сдаваться, бросались на солдат с кинжалами — и умирали, насаженные на штыки, как бабочки на булавки. Другие, обезумев от ужаса, прыгали с крыш, ломая ноги, и их добивали на земле. Те, кто оставался на плоских кровлях — чеченки с испуганными детьми, — яростно обрушивали вниз тяжелые тесаные камни, разбивая головы набегающим егерям. Третьи запирались в саклях и сгорали заживо, и их крики — пронзительные, животные, полные такой муки, какую невозможно вообразить, — разносились над аулом, заглушая даже грохот боя.

Звонарев, пробиравшийся между саклями со своим взводом, ворвался в темный подвал, где могли прятаться враги. В подвале было темно, хоть глаз выколи. Пахло плесенью, овчиной и страхом. Кто-то метнулся в углу — Звонарев, не раздумывая, ударил штыком. Удар пришелся во что-то мягкое. Раздался тонкий, захлебывающийся вскрик — и тишина. Когда глаза привыкли к темноте, Звонарев увидел, что на его штыке, пронзенная насквозь, висит девочка. Совсем маленькая — лет семи. Худенькая, темноволосая, в разорванном платьице. Она смотрела на него огромными, темными, полными недоумения глазами, и из ее рта, приоткрытого в беззвучном крике, текла тонкая струйка крови. Рядом, на земляном полу, лежала еще одна — чуть старше, с распоротым животом. Она еще дышала, и ее пальцы скребли землю в предсмертной агонии.

Звонарев выдернул штык. Девочка упала. Он стоял над ней и тяжело дышал. Его лицо в одну секунду стало серым, как пепел, и покрылось липкой испариной. Усы обвисли. В остекленевших глазах застыла пустая, безумная паника — разум унтера попросту отказывался принимать то, что он только что совершил. Накатила глухая, удушливая тошнота. Он вышел из подвала на улицу, шатаясь, точно пьяный, и прислонился к стене сакли спиной.

— Господи… — прошептал он, безвольно сползая по глиняной кладке на крыльцо.

Тимоша меж тем бежал вдоль пылающего турлучного дома, сжимая в руках кремневое ружье. Его лицо было перекошено гримасой человека, что перестал быть таковым. Человека, что превратился в зверя.

Впереди, из дверей горящей сакли, выбежала девушка. Чеченка. Молодая, с распущенными черными волосами, в разорванном платье, что уже дымилось и тлело на ней. Она прижимала к груди сверток — младенца, завернутого в тряпье. Ее лицо, искаженное кошмаром и болью, было обращено к небу, и из ее горла вырывался такой крик, от которого у Дмитрия, наблюдавшего эту сцену с другого конца улицы, кровь застыла в жилах. Это был не человеческий крик. Это был вопль самой природы. Вопль матери, что не может спасти свое дитя.

Она выбежала на середину улицы и вдруг остановилась, наткнувшись взглядом на Дмитрия. Их глаза встретились. И, прежде чем она успела сделать следующий вдох, откуда-то из порохового дыма, выскочил Тимоша. Навскидку, не целясь и не думая, движимый одним лишь животным инстинктом — убить, уничтожить, выжить, — он нажал на спуск.

— Стой! — заорал Дмитрий.

Было поздно. Пуля ударила девушке прямо в грудь. Чеченка покачнулась, сделала неверный шаг назад и рухнула