Саван из Овчины. Том 1 - Роман Вехов

Майор проходил мимо групп солдат. Кто-то сидел, обхватив голову руками, и раскачивался из стороны в сторону. Кто-то стоял на коленях перед телом убитого товарища и беззвучно шевелил губами. Кто-то, напротив, был неестественно оживлен — смеялся, шутил, предлагал закурить, — и эта оживленность была страшнее любых слез, ибо свидетельствовала о том, что человек уже перешагнул ту грань, за которой выгорает дотла вся его былая природа. Дмитрий подходил к одним, клал руку на плечо, говорил несколько слов — простых, грубых, но действенных. Других он обходил стороной, понимая, что сейчас им нужно не общество, а одиночество. Третьим просто кивал — и они отвечали ему тем же, и в этом безмолвном обмене было больше понимания, чем в иных речах.

Чуть поодаль, увязнув в растоптанной грязи посреди разбитых, обгоревших заборов и рухнувших саклей, обособленной серой кучей сидел Упокойный взвод Гвоздева. Остальные солдаты обходили этот угол стороной, испуганно косясь на пограничных псов; их аж передергивало от одного взгляда на эту глухую общину, отгородившуюся от мира диким звериным цинизмом.

На корточках, привалившись спиной к обгорелому бревну разрушенной кровли, сидел щетинистый, закопченный егерь с намертво замотанной головой. Серые холщовые тряпки, заменявшие ему бинт, уже насквозь пропитались темной, подсохшей жижей; из-под серого жгута прямо за ухо, пачкая воротник мундира, липко сочилась горячая сукровица.

— Токмо во двор сакли ворвались, гляжу — карга на крыше копошится, — сипло, с ухмылкой сплюнул егерь, прищурив красные глаза. — И хоба, катит на меня валун! У меня аж в черепушке зазвенело, в зенках на секунду потемнело, думал — все, отвоевался. Насилу на ногах устоял. Ну, я ружье-то к плечу вскинул, курок взвел да прямо в харю ей весь свинец из ствола и высадил! Брызнуло так, что на штыке ошметки остались. Нехрен камнями бросаться, тварь басурманская.

Весь Упокойный взвод одобрительно, утробно загоготал, скаля гнилые зубы; ветераны понимающе закивали, утирая носы грязными рукавами.

Тут же из грязи подался молодой рекрут, совсем недавно пригнанный в роту, но уже успевший оскатиниться под гвоздевской муштрой. Сукно его мундира было разодрано на плече, обнажая исхудавшую ключицу, покрытую пороховой копотью. Пары усов еще не наросло, но взгляд был стеклянным, выжженным. Стремясь во что бы то ни стало показать свою каленую стать и втереться в эту суровую общину, пацан принялся мерзко щербиться:

— А на меня за углом дома чечен выскочил, бородатый, как черт! Кинжалом машет, в кадык метит. Так я его прикладом наотмашь по зубам — на! Он и брыкнулся, хрипит, пузыри кровавые пускает. А я навалился, сапогом ему на горло наступил и штыком прямо в пасть до самого упора провернул, чтоб не вякал больше. Очистился, падла, за секунду!

Взвод снова закивал, принимая молодого волка в свою стаю. Остальные юные солдаты роты, слыша этот лагерный оскал среди дымящихся руин аула, испуганно отворачивались, прижимая ружья к груди.

Майор проходил мимо них медленным, изможденным шагом. Дмитрий слышал каждое грязное слово, видел эти мокнущие швы и сукровицу, но псов Гвоздева трогать не стал. Он лишь хмуро скользнул по ним цепким взглядом и прошел дальше, к обугленным балкам. Майор прекрасно понимал: эта напускная, уродливая жестокость и хвастливый базар — единственный способ для этих выжженных душ не сойти с ума окончательно. Так их разум защищался от преисподней только что пережитого боя, удерживая внутри остатки рассудка через цинизм, и мешать им в этом было нельзя.

У обгорелой стены, там, где некогда стояла сакля, а теперь громоздились лишь почерневшие развалины, сидел Звонарев. Он был один. Его плечи, всегда расправленные и лихие, теперь были сгорблены, а голова опущена так низко, что лица не было видно. Но даже со спины было заметно, что его трясет — трясет крупной, непрерывной дрожью, как в лихорадке. И от этой дрожи, от этой сгорбленной, жалкой фигуры веяло таким горем, что у Дмитрия, глядевшего на него, внутри надорвалась струна, что была натянута до предела все эти дни, все эти месяцы, все эти годы.

Он подошел и молча опустился рядом на корточки. Звонарев не шевельнулся. Тогда Дмитрий, не говоря ни слова, положил руку ему на плечо. Звонарев медленно, очень медленно, поднял голову. Его лицо, всегда такое живое, такое подвижное, с этими лихо закрученными усами и вечно смеющимися глазами, теперь было неузнаваемо. Грязь, копоть, порох — все это покрывало его толстым, черным слоем, по которому пролегли светлые дорожки от слез.

Слез было много — они текли и текли, не переставая, и Звонарев, казалось, даже не замечал их. Его глаза, красные и опухшие, смотрели на Дмитрия с выражением такой бездонной, такой вселенской муки, что майор, повинуясь какому-то безотчетному порыву, резко притянул Звонарева к себе. Не как офицер — как брат. Как человек, что понимает без слов. Звонарев, уткнувшись лицом в его плечо, вцепился пальцами в сукно черкески на спине — вцепился с отчаянной, медвежьей силой. И разрыдался. Громко, навзрыд, захлебываясь слезами и словами, что невозможно было разобрать, и его тело сотрясалось от конвульсий.

Дмитрий держал его. Крепко. Молча. Он смотрел куда-то поверх головы Звонарева, на дымящиеся развалины, на серое, предрассветное, равнодушное небо, на далекие вершины гор. Казалось, еще немного — и он сам не выдержит, сорвется, разрыдается. Но он не сорвался. Он давно разучился плакать.

Они сидели так долго, пока рыдания Звонарева не стихли, сменившись тихими, судорожными всхлипами. Тогда унтер мягко отстранился, вытер лицо рукавом мундира — только размазав по нему грязь и кровь еще больше, — и, подняв на Дмитрия глаза, выдохнул:

— Спасибо, Батька…

Дмитрий ничего не ответил, только кивнул и, чувствуя, как сопротивляются мышцы лица, вымученно улыбнулся разбитыми губами. Потом он поднялся, оставив Звонарева приходить в себя, и побрел дальше.

Улица, по которой он шел, привела его к той части аула, где во время боя хозяйничали казаки Луки. Казаки были заняты делом: кто стаскивал трофейные чеченские ружья и кинжалы, кто, хмуро матерясь под нос, перевязывал раненых, посеченных осколками лошадей, обтирая окровавленные конские бока засаленной ветошью. Другие просто сидели на корточках у разбитых заборов и молча курили носогрейки, глядя перед собой твердым, застывшим взглядом. Их заношенные черкески были густо залиты кровью и пороховой гарью. В этих закопченных лицах не было ни парадной удали, ни столичного опустошения — лишь привычная, вековая готовность казачьей породы принимать войну как обыденную, тяжелую каторгу плоти.

Лука Тимофеевич стоял у груды камней,