Саван из Овчины. Том 1 - Роман Вехов

Солдат был в сознании. Кожа на его лице смертельно побелела, натянулась на скулах сухой желтизной, а крупный, липкий пот каплями катился в изрезанные страданием складки рта. Сам рот, оскаленный в беззвучном, судорожном крике, сводило жестоким спазмом — обнажившиеся зубы мелко бились друг о друга, обнажая серые, сохнущие десны. Из этого раскрытого провала вместе с тяжелым хрипом вырывалась густая, пузырящаяся сукровица. Мутные, уже начинавшие стекленеть глаза безумно, дико метались по темным углам палатки, ловя каждую тень, пока этот блуждающий взгляд не наткнулся на Дмитрия. Парень затих на мгновение. Потом, собрав последние, тающие силы, прохрипел:

— Батька… родненький… умоляю… пристрели… сил нет… не могу… умираю, а смерть не идет… пристрели… Христа ради…

Дмитрий опустился рядом с ним на колени. Он положил руку на горячий, покрытый испариной лоб и провел по спутанным, мокрым волосам.

— Ты молодец, — произнес майор тихо, так, чтобы слышал только умирающий. — Ты был храбрым солдатом. Я горжусь тобой. Я запомню тебя.

Солдат смотрел на него снизу вверх. И вдруг в его янтарных глазах, секунду назад полных мутных слез и дикого отчаяния, проступило такое глубокое, чистое облегчение, что этот редкий, теплый их цвет точно омылся изнутри и вспыхнул во всей своей последней, прощальной красе. Они засветились так ярко и прозрачно, словно парень уже уходил туда, где нет этой боли. Он услышал. Он понял. Его искусанные губы дрогнули, и он едва заметно, лишь одними ресницами, благодарно кивнул — но Дмитрию этого было достаточно.

Майор медленно, не сводя глаз с лица солдата, достал из-за пояса лепаж. Большим пальцем он с сухим, металлическим щелчком взвел курок, ставя кремень на боевой взвод. Указательный палец невесомо лег на холодную дугу спускового крючка. И, все так же глядя в светящиеся янтарные глаза умирающему, он приставил ствол к его виску.

— Прощай, брат, — сказал майор. — Прости, если что не так.

И нажал на спуск.

Выстрел грянул оглушительно громко в тесном пространстве палатки, мгновенно заполнив ее едким, сизым пороховым дымом. Тело солдата резко дернулось и затихло. На его лице застыло выражение покоя, которого он так долго и безнадежно ждал. Кровь брызнула на солому, на стену палатки, на рукав бешмета Дмитрия, но майор даже не пошевелился. Он сидел неподвижно еще несколько мгновений, точно каменное изваяние, сквозь плывущую, горькую завесу дыма вглядываясь в искаженные смертью черты. Дмитрий жадно, почти безумно всматривался в это мгновенно опустевшее лицо, пытаясь поймать ту неуловимую секунду, когда из распахнутых янтарных глаз ушел последний, живой свет, уступив место вечной, ледяной пустоте. Майор искал и находил в этой застывшей маске подтверждение своей страшной правоты — подтверждение того, что эта пуля действительно стала избавлением. Потом он тяжело поднялся и вышел наружу.

Лука стоял у входа. Он все видел и ничего не сказал — только смотрел на Дмитрия долгим, понимающим без слов взглядом.

— Это милосердие, — произнес Дмитрий глухо, не глядя на него. — На этой войне — это милосердие.

— Знаю, — ответил Лука. — Я знаю, Волк. Сам так делал. И не раз.

Они замолчали. Дмитрий сунул пистолет за пояс и, постояв еще немного, побрел прочь. Ему нужно было побыть одному.

Дмитрий нашел укромное место на склоне холма, у большого, поросшего мхом валуна, откуда открывался вид на долину и на далекие, заснеженные вершины гор. Здесь, в отдалении от лагеря, было тихо. Ветер, гулявший по склону, доносил снизу обрывки голосов, смеха, песен — солдаты приходили в себя, — но здесь, наверху, эти звуки казались далекими и нереальными, словно из другого мира.

Дмитрий присел на замшелый валун и раскурил трубку. Терпкий дым обжег легкие, даря слабую, но осязаемую связь с живым миром. Глядя на безмолвные горные хребты, он начал думать. Холодно, конструктивно, методично — так, как привык думать всегда.

Тридцать три. Ровно тридцать три человека выбыли из строя навсегда. Тридцать два тела уже приготовили к земле в их собственных шинелях, а последний принял избавление от его свинца. Тридцать третий.

И такая страшная, горькая цена была заплачена оттого, что горцев в этот раз оказалось куда больше, и дрались они с тем отчаянным, звериным ожесточением, на какое способны только люди, защищающие свой собственный дом. Они цеплялись за каждый камень, за каждую саклю, превращая штурм в сплошную, кровавую резню. Тот тайный, отчаянный порыв, который заставлял Дмитрия вымерять каждый шаг перед боем, его попытка поступить по совести и не допустить нового Дади-Юрта — провалились. Война не приняла его условий. Кавказский рок выплюнул его милосердие ему же в лицо, переломав все штабные расчеты через колено. Совесть, о которой он думал в своей палатке в крепости, оказалась бессильна перед этой штыковой рубкой.

Если считать не только вооруженных бойцов, но и мирное население — тех, что бросали камни с крыш; тех, что выскакивали из темноты с кинжалами; тех, что предпочли смерть плену, — их было вдвое больше, чем его отряд. И все же они выполнили приказ, выжгли гнездо до последнего камня. Благодаря тактике, единорогам, дисциплине. Но главное — благодаря духу, что заставлял солдат подниматься в атаку, когда, казалось, все уже кончено.

«Они все — герои, — думал Дмитрий, смотря на горы. — Все до единого. И те, что мертвы, и те, что сидят сейчас у костров. Они — герои. А я… я просто делаю свое дело. Просто веду их. Просто убиваю. И буду убивать. Пока не убьют меня».

И вдруг, хотя Дмитрий и не услышал шагов — пожухлая, сухая прошлогодняя трава на склоне холма не издала ни единого шороха. Но спиной, самим оголенным ветеранским нутром он внезапно ощутил, как чужое присутствие беззвучно наползает из-за спины.

Гвоздев, словно соткавшись из самого воздуха, подошел бесшумно, как умел только он, и замер чуть поодаль, оберегая уединение майора. Ни слова, ни лишнего вопроса. Он просто стоял — прямой, безмолвный, в аккуратно подогнанном мундире, который, вопреки недавнему бою, оставался маниакально, до пугающей белизны чистым. Еще совсем недавно, долгими часами, с ожесточением безумца Гвоздев яростно оттирал с этого сукна кавказскую грязь и чужую кровь, словно пытался соскоблить саму войну со своих плеч. И теперь эта выверенная, мертвая чистота мундира — еще сырого, тяжелого от ледяной воды ручья — была его броней. Правая ладонь Гвоздева покоилась на рукояти трофейной шашки. За поясом торчал тяжелый казенный пистолет — его тульский ствол и латунные детали замка ослепительно, резко поблескивали под