Саван из Овчины. Том 1 - Роман Вехов

что когда-то были стеной, и отдавал распоряжения. Завидев Дмитрия, он обернулся и долго, пристально его разглядывал. Его цепкие, темные прищуренные глаза скользнули по лицу майора, по его изодранной черкеске, по бурым сосулькам, что свисали с усов и бакенбард, по рваной ране на щеке, которая все еще сочилась кровью.

— Ядрен батон… Ну и видок у тебя, Волк, — произнес он наконец. — Краше в гроб кладут.

— Ты тоже не на балу, — парировал Дмитрий.

— Потери большие, — сказал Лука уже серьезно. — Моих — семеро убитых, трое раненых. Но лошадей больше жалко. Двух кобыл посекло картечью. Хорошие были кобылы.

— У меня — тридцать два убитых, — ответил Дмитрий. — Раненых — не счесть пока.

Лука помолчал, переваривая цифры. Потом кивнул — коротко, скупо, по-казачьи.

— Добре. Аул взяли. Теперь — лагерем встать, дать людям отдышаться, а там сворачиваться, назад идти да штабным отписывать по форме.

— Отписывать… — повторил Дмитрий, и в его голосе прозвучала горечь. — Отчет в штаб: «Штыков — столько-то; выбыло — столько-то; осталось — столько-то». А за этими цифрами — люди. Живые люди.

— Такая наша служба, — пожал плечами Лука. — Ты это знаешь не хуже меня.

Есаул еще раз оглядел Дмитрия и вдруг, без предупреждения, перешел от слов к делу:

— А ну, сядь, — скомандовал он и, не дожидаясь ответа, ухватил майора за плечо и усадил на расстеленную прямо на земле бурку. — Егорка! — крикнул он казаку с серьгой. — Иди сюда! Тут майора подлатать надо!

Егорка, поправив свой седой чуб, подошел к Дмитрию. Он запустил руку глубоко в необъятный карман шаровар, долго и натужно сопел, шурша там махорочной крошкой и сухарями, пока наконец не вытащил на свет божий толстую сапожную иглу, засаленный моток суровых ниток, намертво пропитанных воском, и обливной глиняный пузырек, заткнутый грязной тряпицей. Выдернув пробку зубами и присев на корточки перед Дмитрием, казак без предупреждения плеснул едкую, обжигающую жидкость прямо на разорванную щеку майора. Крепкий, сивушный первач мгновенно выжег живое, сочащееся мясо до самых костей — боль полыхнула такой бешеной белой вспышкой, что у Дмитрия на миг перехватило дыхание, а в глазах потемнело. Майор, не ожидавший такого предательства, только судорожно вцепился пальцами в бурку и выдал такой яростный, отборный, трехэтажный мат, что казаки вокруг одобрительно и раскатисто загоготали.

— Терпи, Волк, — усмехнулся Лука. — Егорка у нас — лекарь знатный. Он прошлой весной Митяю ухо пришивал.

— Ей-богу, пришил! — подтвердил зычно Митяй, продолжая гоготать. — Глянь-кось, почти ровно маханул, зато держится!

— Держится… — проворчал Дмитрий.

Егорка меж тем смазал кончик иглы собственной ушной серой — жест был столь будничен и одновременно дик, что Дмитрий невольно хмыкнул в усы, — и, примерившись, начал зашивать рану на щеке. Толстое стальное ушко с глухим, мерзким хрустом пробивало кожу, и игла входила в плоть с отчетливым, скрипящим звуком. Самое страшное начиналось, когда следом за металлом сквозь открытое, обожженное первачом мясо с натугой потянулась шершавая, грубая вощеная нить — она волочилась внутри раны, точно пила, сдирая живые волокна и заставляя скулу сводить судорогой.

С каждым новым стежком Егорка по-сапожному натягивал суровый шнур, и Дмитрий физически ощущал, как его кожу стягивает, перекашивая рот и намертво сшивая края разорванной плоти. Каждый такой рывок глухим, тяжелым молотом отзывался в висках, накатывая к горлу мертвой, надсадной тошнотой. Но Дмитрий не издал ни звука. Он только жмурился, стискивал зубы, либо смотрел куда-то вдаль, на горы.

— Шрам останется, — приговаривал Егорка, продолжая работать. — Но то ничого. Мужику шрам — прикраса. Девки любить будут.

— Шей… — сквозь зубы процедил Дмитрий. — Шей, с-сука…

— Та я ж и шею, — добродушно проворчал пластун, затягивая очередной узел. — Потерпи, Батька.

Потом пришла очередь раны на боку. Здесь было не лучше. Егорка, осмотрев ее, покачал головой: осколок прошел под ребрами, содрав кожу и мясо, и лишь вскользь, по касательной, зацепил саму кость. Края раны были рваными, неровными; зашивать такое в узких межреберных промежутках было мучительно. Каждый раз, когда сапожная игла с натугой пробивала тонкую, натянутую над костями плоть и билась в ребро, Дмитрия прошивал глухой, парализующий спазм. Боль была вязкой, нутряной, она намертво пережимала легкие, не позволяя сделать даже крошечный, короткий глоток воздуха. Стоило Егорке натянуть вощеный шнур, как под кожей судорожно, узлом сворачивались мышцы, но майор снова не проронил ни звука. Он лежал, вцепившись пальцами в край бурки, и на его лице, и без того бледном, не было ни кровинки. Только желваки играли на скулах да в уголке рта залегла глубокая, горькая складка.

И странное дело — эта глухая, удушливая мука, сковавшая его бок, приносила ему странную, леденящую отрешенность. Живое, раздирающее ребра железо Егорки наконец-то заставило замолчать ту, другую боль — ту, что сидела где-то глубоко внутри, под самым сердцем, и не давала дышать. Ту страшную, каинову ношу, что была вызвана не ранами, а увиденным. Криками сгоравших заживо. Глазами мальчика, что стоял у ямы и смотрел с ненавистью. Мертвой чеченкой с младенцем. Тимошей, что вырывал себе волосы с мясом. Лицом Звонарева, залитым слезами. Всем этим адом, что он сам же и сотворил.

Когда все было кончено, Дмитрий поднялся. Тело слушалось плохо, но слушалось. Рана на боку горела огнем, лицо саднило. Но он стоял. Прямой. Собранный. Снова — майор Волков-Апостол. Снова — Горный Волк.

— Спасибо, — сказал он Егорке и, повернувшись к Луке, добавил: — Завтра выступаем. До Грозной — два дня пути. Надо довезти раненых.

— Добре, — кивнул Лука. — Довезут.

Дмитрий пошел прочь. За верхушками гор уже выползал безразличный диск рассветного солнца.

Глава 27. Долина Иосафата

День после битвы выдался на удивление тихим. Словно сама природа, утомленная кровопролитием, решила взять передышку и не тревожить израненную землю ни ветром, ни дождем, ни снегом. Небо, еще накануне затянутое свинцовыми тучами, теперь расчистилось и сделалось бледно-голубым, почти весенним, и в его прозрачной глубине, словно благословение свыше, засияло яркое, теплое февральское солнце. Оно заливало долину мягким, золотистым светом, и в этом свете даже обгорелые руины аула, даже закопченные стены и груды битого камня казались не столь зловещими, как накануне. Снег, еще лежавший в тенистых местах, начал подтаивать, и от земли поднимался легкий, влажный пар, смешанный с запахом мокрой золы и оттаявшей глины.

Лагерь, разбитый у подножия пологого холма, в какой-нибудь полуверсте от аула Автуры, постепенно оживал. Солдаты, измученные боем, еще не до конца веря, что остались живы, оглядывались по сторонам, словно ожидая увидеть продолжение кошмара. Но кошмар кончился. По крайней мере, на время.

У