Саван из Овчины. Том 1 - Роман Вехов

была чистая, неразбавленная ненависть, лишенная слез и беспомощности, — сухая, как порох, и острая, как грань кинжала. Майор на мгновение опешил, наткнувшись на эту ледяную, не по летам монолитную ярость.

— Этот малый, — произнес подошедший Степанов, кивая на мальчика, — положил двоих наших. Кинжалом. Хладнокровно. Из засады.

Дмитрий перевел взор на волчонка. Тот не отводил глаз. Он смотрел прямо и твердо, и в этом недетском лице был ответ на все вопросы. Мальчик не просил пощады и не ждал ее.

Майор молчал долго. Потом, набрав в грудь спертый порохом воздух, медленно поднял шашку:

— Цельсь!.. — и, резко опустив ее, скомандовал: — Пли!

Грянул залп. Семь тел разом рухнули в наспех вырытый ров. Мальчишка упал последним, но его застывшие, мертвые зрачки продолжали неотрывно судить это багровое небо.

Дмитрий отвернулся. Он посмотрел на хребты — на их равнодушные, покрытые вечными ледниками вершины, что высились здесь тысячи лет назад и будут стоять еще столько же. Горам не было дела до того, что произошло сегодня в этом выжженном ауле. Им не было дела до слез, до крови, до смерти. Они просто были: вечные, безучастные, холодные.

Майор побрел обратно, туда, где у одной из уцелевших саклей расположились раненые. Там, на куче грязной соломы, сидел Тимоша. Парень не был искалечен пулей или сталью — по крайней мере, телом. Но его лицо, серое и застывшее, оставалось лицом мертвеца. Он смотрел в одну точку и не шевелился. Дмитрий прошел мимо, не сказав ни слова, поскольку знал: сейчас любые речи бесполезны. Сейчас нужно просто быть рядом.

На краю площадки, где фельдшер наскоро перевязывал окровавленных солдат, майор тяжело опустился на землю у остатков сакли. Он достал флягу с разбавленной водкой и, запрокинув голову, выпил все до капли. Спирт обжог горло, но не принес тепла. Дмитрий сидел, прислонившись спиной к глинобитной стене, и молча смотрел на то, что осталось от аула Автуры. На дым. На пепел. На трупы.

Аул был уничтожен. Приказ выполнен. Но где-то глубоко внутри, в том крохотном уголке души, что еще не выгорел окончательно, Дмитрий знал: эта победа — не победа. Это поражение. Полное поражение человечности. Поражение всего того, ради чего вообще стоило жить.

— Положиша мя в рове преисподнем, — прошептал майор Волков-Апостол, закрыв глаза, — в темных и сени смертней…

Глава 26. Все бесы здесь

Дмитрий сидел, привалившись спиной к глинобитной стене разрушенной сакли, и не открывал глаз. Он не спал — спать он не мог бы сейчас, даже если бы ему приставили пистолет ко лбу. Майор просто сидел, погрузившись в пограничную между явью и забытьем темноту, где не было ни звуков, ни образов, ни мыслей — только глухой, протяжный, противный писк в ушах, похожий на комариный звон, помноженный тысячекратно. Этот писк преследовал его после каждого боя. Дмитрий знал, что это пройдет — через час, через два, через сутки. Но пока он был здесь, этот звук был единственной реальностью, что связывала его с миром живых.

Дмитрий заставил себя сглотнуть. Слюна была густой, вязкой, с отчетливым металлическим привкусом — привкусом крови, что сочилась из разбитой губы и, кажется, откуда-то из десны. К этому привкусу примешивались иные, не менее омерзительные: горечь пороха, что въелась в язык и нёбо; кисловатый осадок водки, выпитой залпом час назад; сладковатая тошнотворность чужой крови, брызнувшей в лицо; и что-то еще — что-то земляное, прелое, словно он жевал мох или гнилую листву. Дмитрий сглотнул еще раз, и горькая слюна медленно, нехотя, протекла в горло.

Яростный прилив крови, что держал его на ногах весь бесконечный, кровавый штурм, схлынул. И на смену ему пришла боль. Не острая, не пронзительная — тягучая, глубокая, разлитая по всему телу, словно его, Дмитрия Волкова-Апостола, загнали под тяжелые колеса артиллерийских передков и наглухо раздробили хребет. Болело все: руки, что рубили без устали; плечи, что принимали на себя отдачу от ударов; спина, что была напряжена до судороги; ноги, что исходили версты по грязи и крови. Но сильнее всего болели две раны — та, что на боку, под ребрами, и та, что на лице, через всю левую щеку. Обе пульсировали в такт биению сердца, и каждая пульсация отдавалась в голове беспрерывным, ноющим эхом.

«Я не смогу встать», — подумал вдруг Дмитрий с отстраненной ясностью. Мысль эта не испугала его — просто легла на душу тяжелым, мертвым грузом окончательного бессилия. Майор сидел, придавленный усталостью, как могильной плитой, и ему казалось, что ничто на свете не заставит его сейчас поднять веки, не то что подняться на ноги.

Но в этот самый момент где-то рядом, за стеной сакли, раздался стон. Негромкий, сдавленный, полный такой муки, что Дмитрий, услышав его, дернулся, словно от удара хлыстом. За этим стоном последовал другой — более протяжный, переходящий в хриплое, булькающее рыдание. Это кричали его солдаты. Его люди. Те, кого он вел в бой и кому обещал, что они вернутся домой.

Дмитрий резко мотнул головой, разгоняя дурноту. От этого движения открытая, глубокая рана на левой щеке сразу поползла вширь, и по шее, заливая ворот черкески, густо толчками хлынула горячая кровь. Превозмогая эту мертвую, парализующую тяжесть в словно раздробленном хребте, он заставил свои сведенные судорогами ноги согнуться. Майор наотмашь, до хруста в суставах уперся ладонью в раскисшую, жирную глину и, собрав последние, жалкие крохи физических сил, буквально вытолкнул свое изможденное тело вверх. Рана на боку при этом рывке раскрылась, отозвавшись таким диким, сухим спазмом, что в легких не осталось воздуха. Мир качнулся, поплыл перед глазами липкой, грязной мутью, и Дмитрию пришлось на мгновение тяжело опереться плечом о холодную стену сакли, чтобы не рухнуть обратно. Но он устоял. Выпрямился. Расправил онемевшие плечи. И, превозмогая эту тягучую, глубокую, разлившуюся по всему телу боль, сделал первый шаг.

Если бы кто-то увидел его в этот момент — какой-нибудь сторонний наблюдатель, не знавший ни его имени, ни его истории, — он не дал бы этому человеку и тридцати лет. Перед ним стоял бы глубокий старик — пусть и с прямой спиной, пусть и с оружием на поясе, но старик. Лицо его, еще вчера просто обветренное и изрезанное ранними морщинами, теперь казалось высеченным из старого, потемневшего дуба. Морщины залегли глубже, резче, словно трещины в пересохшей земле, и в них, как и на всем лице, чернела пороховая копоть, перемешанная с засохшей кровью. Кровь была повсюду: на лбу, на щеках, на подбородке. Она пропитала