Саван из Овчины. Том 1 - Роман Вехов

навзничь. Сверток вырвался из ее рук, перевернулся в воздухе и тяжело рухнул на придорожные камни. Раздался короткий, жалобный вскрик младенца — и разом оборвался. Тишина. Девушка лежала в растоптанной глине, раскинув руки; ее живые еще, полные слез глаза неотрывно смотрели на Дмитрия. Губы ее судорожно шевелились, но слов было не разобрать. Через мгновение взгляд ее застыл, и она перестала дышать.

Тимоша стоял, опустив оружие. Он смотрел на тело девушки, на неподвижный сверток рядом с ней, и его лицо медленно, очень медленно менялось. Звериная гримаса уступила место выражению безграничного, всепоглощающего ужаса — не перед врагом, не перед смертью, а перед самим собой. Штык выпал из его рук. Тимоша содрал фуражную шапку со своей головы и начал раскачиваться из стороны в сторону.

— Нет… — прошептал он. — Нет… Нет… Нет…

Голос его становился все громче, все пронзительнее, пока не перешел на рев, полный такого отчаяния, что солдаты, пробегавшие мимо, на мгновение замерли.

— НЕТ! НЕТ! НЕТ! НЕТ!

Тимоша упал на колени и, продолжая лихорадочно раскачиваться, намертво вцепился пальцами в собственные волосы, выдирая целые пряди вместе с кусками кожи. Его лицо свело жуткой судорогой, в одно мгновение стерев с него людские черты. Остекленевшие, выкатившиеся из орбит глаза бешено блуждали, не видя ничего вокруг, а рот изломился в диком, лающем оскале.

Дмитрий метнулся вперед, схватил Тимошу за воротник и рывком поднял его на ноги.

— Лебедев! — рявкнул майор, встряхивая парня с такой силой, что жевательные зубы Тимоши, клацнув, с сухим хрустом покрошились. — Взять себя в руки! Сейчас же!

Тимоша, казалось, не слышал его. Его глаза смотрели сквозь майора, и он продолжал бормотать:

— Я не хотел… Я не видел… Это не я… Не я…

— Это ты! — орал Дмитрий, обнажая клыки по самые десны, и снова встряхнул его. — И ты будешь жить с этим! Потому что ты солдат! Ты слышишь меня, Лебедев?! Солдат! И ты пойдешь дальше! Потому что бой еще не кончен! Потому что там, — он махнул рукой в сторону дымящихся развалин, — еще гибнут наши люди! И ты нужен им! Живой! В строю! Встать!

Слова Дмитрия были жесткими, почти жестокими, но это было то, что необходимо, чтобы привести в чувство человека, стоящего на краю безумия. И это подействовало. Тимоша перестал вырываться. Его взгляд, еще минуту назад блуждающий и бессмысленный, сфокусировался на лице Дмитрия. Он медленно, очень медленно, кивнул.

— Слушаюсь… — прошептал Тимоша разбитыми губами. — Виноват… ваше… высоко… высокоблагородие…

— Виноват, — повторил Дмитрий и, отпустив воротник, толкнул его в спину. — Вперед. И не смей больше распускать нюни.

Тимоша, шатаясь, побрел дальше. Он подобрал из грязи свой брошенный штык и безвольно двинулся в густой пороховой дым — туда, где еще гремели предсмертные выстрелы. Он шел, точно лунатик, провалившийся в затяжной, леденящий сон. Вся его прошлая жизнь, страх, усталость и боль — все это разом отдалилось, подернулось глухой ватой и перестало иметь значение. Внутри выгорело абсолютно все, оставив лишь звенящую, стерильную пустоту, покорно шагавшую на звуки бойни. От Тимоши осталась только жуткая человеческая тень.

Бой затихал. Сопротивление горцев было сломлено. Те, кто мог бежать, ушли в горы. Те, кто остался, были убиты или взяты в плен. Аул Автуры, еще утром бывший живым, дышащим, наполненным людьми, теперь представлял собой одно сплошное пепелище. Груды обгорелых бревен, закопченные стены, сотни искромсанных тел — счет убитым здесь явно шел на вторую сотню, — что лежали повсюду: на улицах, в саклях, у колодца, в мечети. Воздух был пропитан запахом горелого мяса, пороха и свежей крови.

Наступила ночь. Вернее, то, что должно было быть ночью. Но небо над аулом Автуры не было черным — оно раскинулось над горами багровым, кровавым саваном, подсвеченным изнутри не гаснущим заревом пожарищ. Казалось, сама высь осквернилась этой бесчеловечной бойней, превратившись в пылающий ад, где некому больше молиться. И в этом жутком, огненном свете двигались почерневшие от копоти, согнутые силуэты — уцелевшие егеря и казаки, которые безмолвно, точно на вечной каторге, собирали раненых, стаскивали в кучи трупы и тушили догорающие сакли.

Дмитрий брел по аулу. Он был ранен: в боку, под ребрами, зияла рваная борозда — осколок камня, выбитый ядром, прочертил по коже, оставив сочащийся багрянцем след. На лице, через всю левую щеку, тянулся глубокий росчерк — след от горского кинжала. Но майор не обращал внимания на эту боль.

Он шел, переступая через трупы и обломки. Его воспаленные, забитые едкой пороховой гарью глазницы мучительно жгло, каждое редкое движение век отзывалось сухой, режущей пыткой, но этот стеклянный взгляд продолжал механически фиксировать осколки ада и дело рук своих. Один рекрут осел наземь, припав лбом к окровавленному плечу покойника, и утробно выл, не в силах выпустить из объятий тело убитого товарища. Другой — яростно тряс за плечи мертвеца, крича: «Вставай, Сенька, вставай, мать твою! Не смей! Не смей помирать!» Чуть поодаль третий застыл на коленях в грязи и слепо молился над изуродованным телом казака — то ли о его душе, то ли о своей. На крыльце у сакли сидел Звонарев; унтер низко опустил голову, и его крупная, грязная спина глухо, судорожно содрогалась, словно из него заживо выкорчевывали остатки разума.

Дмитрий видел все это — и шел дальше. Потому что он был командиром. Потому что должен был видеть, помнить и нести этот груз.

На окраине аула, у наспех вырытой ямы, выстроилась шеренга пленных. Их было семь человек — юноши и зрелые мужи. Они стояли, выпрямив спины, вздернув подбородки, и смотрели в дула ружей своих палачей с гордым презрением, готовые принять смерть. Их руки были связаны за спиной, лица разбиты в кровь, но в душах горел все тот же неугасимый огонь. Среди горцев стоял ребенок — мальчик лет десяти. Он был весь в чужой крови, и его грудь часто-часто вздымалась. Налетевший с ущелья резкий ветер трепал его темные волосы, они гуляли густыми, жесткими прядями по лицу, разлетаясь в стороны, но мальчик даже не зажмурился. Он в упор смотрел на подходящего к шеренге майора Волкова-Апостола.

Взгляд этот не был испуганным или детским — сквозь бьющие по лицу пряди на Дмитрия смотрел раненый, загнанный в угол волчонок, который уже знал, что умрет, но до последней секунды отказывался признавать над собой чужую силу. В этой звенящей пустоте его немигающих серых глаз, прозрачных и холодных, как предгорная речная наледь, горело первобытное презрение, словно это сам мальчишка судил стоявших перед ним расстрельщиков, а не они его. Это