Саван из Овчины. Том 1 - Роман Вехов

беспамятства и рвоты желчью изнывал его Упокойный взвод — Гвоздев заставил своих людей до глубоких, сочащихся мозолей кромсать лозы и глиняные глыбы, намертво вколачивая в них ту же слепую, страшную автоматику посечи.

Штабс-капитан гонял рекрутов без жалости, заставляя часами держать на весу тяжелые казенные ружья с примкнутыми трехгранными штыками, пока сводило судорогами плечи, а окоченевшие пальцы не каменели на деревянных ложах. По его глухому, стальному приказу взвод раз за разом с яростным, надрывным воем бросался в атаки, с треском вколачивая штыки в плотные пучки тренировочных фашин. Рекруты спотыкались, падали лицом в раскисшую, ледяную глину плаца, теряя фуражные шапки, но Гвоздев не давал перевести дух: одного его тяжелого прищуренного взгляда хватало, чтобы упавшие мгновенно поднимались. В этой жуткой, выматывающей душу муштре вчерашние крестьянские парни напрочь забывали свои далекие деревни, родные лица и мирные пашни; непомерная жестокость и дикая усталость выжигали из их голов любые лишние думы, превращая изможденных рекрутов в безмолвные, послушные орудия для убийства.

А новая шашка Гвоздева, еще неделю назад казавшаяся ему чужим и почти враждебным предметом, теперь стала послушным продолжением руки. Штабс-капитан двигался с ней так, словно владел ею всю жизнь, — и в этом был парадокс, горькая ирония судьбы, которую Дмитрий, наблюдавший за ним со стороны, отмечал про себя с каким-то щемящим чувством.

«Шашка — его призвание, — думал он, глядя, как Гвоздев, мокрый от пота и дождя, снова и снова атакует фашину. — Призвание, рожденное из ненависти. Из мести. Он ненавидит горцев так сильно, что стал одним из них — в мастерстве, в умении. Только цели у него иные. Не защита дома и рода. А истребление».

Дмитрий не осуждал Гвоздева. Он понимал его. Понимал, что для этого человека война давно перестала быть долгом или службой. Она стала смыслом. Единственным, что у него осталось. И лишать его этого смысла было бы жестоко — быть может, более жестоко, чем сама война.

Сам Дмитрий в эти дни разрывался между штабной рутиной и заботой о роте. Он проверял амуницию, следил за учениями, помогал советами молодым офицерам, что прибыли с пополнением, и холодно, конструктивно, с командирской отстраненностью, что давалась ему годами Линейной службы, взвешивал и просчитывал тактику грядущей экспедиции.

Аул Автуры. Он изучал карту Малой Чечни, испещренную пометками лазутчиков, и с каждым днем все яснее понимал: дело будет жарким. Два дня пути. Дорога сначала полого тянется через открытые чеченские равнины, затем внезапно обрывается, уходя в густые, вековые буковые леса, где каждый шаг грозит засадой, и лишь в самом конце выводит в глубокое ущелье, зажатое нависающими скалистыми склонами — идеальное место для бойни. Там, среди этих камней и зарослей, может скрываться смерть. Сотни глаз, сотни ружей, сотни кинжалов, что ждут своего часа. Дмитрий знал эту тактику. Знал, как горцы умеют использовать местность. И потому в плане, что он составлял, особое внимание уделял фланговому охранению.

С ним шли казаки Луки — опытные, тертые, знающие горы как свои пять пальцев; от всей сотни после зимних стычек и перебросок остался лишь огрызок в сорок девять шашек. Апостолова рота после вспышки тифа и пополнения насчитывала ровно сто строевых штыков. И артиллерийский взвод с двумя единорогами — легкими полевыми пушками, что могли стрелять и ядрами, и гранатами, и картечью. Единороги были главным козырем. В ущелье, где противник лишен маневра, картечный залп мог решить исход боя в считанные минуты.

Аул был укреплен. Там были не только немирные — были и мирные жители, что не успели или не захотели уйти. Дмитрий знал это. Знал и холодно, конструктивно просчитывал, как минимизировать потери — и среди своих, и среди чужих. Он не хотел повторения Дади-Юрта. Не хотел снова слышать крики сгорающих заживо. Приказ есть приказ — он выполнит его. Но выполнит так, как считает нужным. Как велит ему совесть, которая, казалось, давно уже умерла, но нет, еще теплилась где-то глубоко, под спудом трехлетнего цинизма и усталости.

В конце недели Егора Гусева не стало. Это случилось ночью, тихо, без мучений. Он просто уснул — и не проснулся. Тимоша, что дежурил у его постели, держа его за руку, заметил это не сразу. Только когда рука в его ладони стала остывать, а дыхание, и без того слабое, совсем стихло, он понял: все кончено. Егор лежал, вытянувшись на грязной соломе, и на его лице, сером и изможденном, застыла едва заметная улыбка. Словно он видел что-то хорошее в последнем сне. Словно мать, которую он звал в бреду, и вправду пришла за ним.

Тимоша долго сидел, не шевелясь, держа мертвую руку товарища. Он не плакал. Парень просто смотрел на Егора и думал. Думал о том, как они вместе прибыли на Кавказ — два испуганных мальчишки из глухих губерний. Как вместе мерзли, голодали, тряслись в секретах. Как Егор жаловался на зубы и мечтал о девках. Как он, Тимоша, отдал ему кусок дыни от Глафиры. И вот теперь Егор лежит здесь — без зубов, без сил, без жизни. А он, Тимоша, сидит рядом, и в груди у него — только холод.

«Вот она, война, — думал он. — Она сметает всех. И сильных, и слабых. И умелых, и неопытных. Ей все равно. Она просто жернов. А мы — зерно».

Потом Тимоша встал, поправил шинель, укрывавшую тело, и пошел искать отца Никодима. Священник, уже изрядно принявший, но, как всегда, державшийся на ногах с удивительным упрямством, свойственным лишь горьким пьяницам, пришел в лазарет. Он долго стоял над телом Егора, бормотал молитвы, качал головой. Потом, вздохнув, сказал:

— Отмучился, раб Божий Георгий. Царствие ему небесное. Хороший был парень. Смешливый. И зубы у него были крепкие, здоровые. Жаль, что так вышло.

Тимоша стоял рядом, глядя в пол. Он не знал, что сказать. Все слова казались пустыми и ненужными.

— Ты вот что, сыне, — отец Никодим тронул его за плечо, — ты не держи в себе. Горе — оно как яд. Ежели не выплакать, не высказать — оно тебя изнутри сожрет. Хочешь — исповедуйся. Хочешь — просто поговори со мной, старым грешником. Я многое видел. Может, что и присоветую.

Тимоша покачал головой. Ему не нужна была исповедь. Ему нужен был совет. Совет человека, который прошел через все это и не сломался. Попрощавшись со священником, он, неуверенно мешкаясь, словно ступая по тонкому льду, направился к палатке Дмитрия. Тимоша не знал, зачем идет. Не знал, что скажет. Просто чувствовал: если он сейчас не поговорит