Жили-были старик со старухой - Юлий Теодорович Дунский

— Чего захотел! — сердито сказал старик. — Нет уж, стар я бороду носить... Небось ты ждал, стиляги приедут — я с бородой, старуха моя в брючках!..

Старуха вдруг сказала:

— А та девушка все стоит, не уходит.

Действительно, за окном виднелась темная фигурка. Валентин смущенно улыбнулся.

— Да это Галя, соседка... Смотрит, чтобы вы меня не обидели. Вы постучите по стеклу — она застесняется и уйдет.

Старик стучать не стал. Тогда Валентин сам забарабанил пальцами по окну, и Галя сразу шмыгнула в темноту. Слышно было, как хлопнула ее дверь.

— Янки гоу хом! — крикнул Валентин в форточку. Ему очень хотелось подольститься к старикам, поэтому он с легкостью предал свою благодетельницу. Но старик и старуха не приняли шутки. Тогда Валентин вздохнул и сказал:

— Вообще-то она ничего... Но имеет один недостаток: очень хочет за кого-нибудь замуж выскочить. Вот и под меня клинья подбивает — Ирочку молоком поит и так далее... Но тут она может вытянуть только два номера — один пустой, другой — порожний...

— Балаболка ты... — сказал старик неодобрительно. — Все говоришь, говоришь... С приговорками какими-то ерундовскими.

Валентин надулся и умолк. Но уже через секунду не выдержал:

— А с кем мне поговорить, как не с вами? У вас жизненный опыт, вы можете посоветовать, научить...

Он подошел к тумбочке и выключил радио.

— Я вам сейчас всю свою биографию расскажу... Хотите?.. Все факты выложу, как на партбюро...

Валентин рассказывал долго, наверное, часа три.

Сначала, с аппетитом поедая остывший ужин, он говорил о своей жизни с Нинкой:

— И вот я стал себя всесторонне анализировать: что я за человек? Получилось, что вроде неплохой. Свое дело я знаю туго. Рабочие меня любят, начальство ценит... А вот Ниночка считала меня за абсолютный нуль... Она человек хороший, культурный. Но, вы уж не обижайтесь, кой-какие пробелы в ее воспитании имелись. Чуть поспорим — она меня по щеке — хлоп! Хоть в компании, хоть на танцах. И сразу домой — плакать, до чего я ее довел... А мне ведь ее жалко! И вот я же у нее прощения прошу. Чудеса!..

...Уже давно все трое перешли в Ирочкину комнату. Старик и старуха сидели на диване, ожидая, когда можно будет лечь спать. А Валентин ходил из угла в угол, укачивая на руках дочку, и рассказывал:

— В пятьдесят третьем году тут заключенные были. Это теперь никого не осталось... И вот наш десятник, волкодав, привык на ихнем горбу. Чего хотел, то и творил. Он мне толкует: «Тут страна Лимония. Двадцать километров от Советской власти! Так что ты этот шифоньер не приходуй, а отвези ко мне домой...» Я ему объясняю, что мы в техникуме этого не проходили. А он мне: «То был техникум, а здесь академия. Я тебе роги обломаю!..» И точно, полетел я с той работы метеором. Тогда и не такие чудеса случались...

...Уже давно уснула в своей кроватке Ирочка, уже выключили в поселке электричество, а Валентин все говорил:

— Мне и в детстве уже не везло. Время было военное, голодное... Мама эти конфеты по карточке получила и отправила на базар — сменять на хлеб. И вот ко мне подходит инвалид на костылях. Пьяный, конечно. Посмотрите, кричит, как Гитлер над его детством надругался! Свои детские лакомства он должен менять на хлеб... Скушай их, сынок! Скушай на здоровье!.. Я и съел. Инвалид ушел, а я стою и думаю: как теперь домой показаться?..

Тут Валентин заметил, что со старухиных колен соскользнул на пол платок.

— Вы, может, спать хотите, мама? — спросил он испуганно.

Никто ему не ответил — старики дремали, приклонившись друг к другу.

Валентин виновато улыбнулся, поднял платок и на цыпочках пошел в свою комнату.

Столько на территории шахты высоких зданий, столько галерей, прямых и наклонных, столько башен и корпусов, будто именно в них и делают уголь, а не добывают под землей...

Уголь путешествует по поверхности шахты в узкоколейных вагонетках (здесь их уважительно зовут «загонами»), взбирается к бункерам по резиновым дорожкам транспортеров, льется из «течек» в хопперы и полувагоны. Даже снег на шахтном дворе не белый, а черный, и сосульки свисают с крыш тоже черные.

В надшахтном здании, возле плаката со странным предупреждением: «Не езди на козе!», стоял Валентин и разговаривал с Галей. На нем была сырая перепачканная углем роба, а на Гале — чистенький синий халатик поверх пальто (она работала в шахтной химлаборатории).

Галя говорила то очень громко, то почти шепотом: надо было перекричать лязг клети, но не хотелось, чтобы услышал стволовой.

— Они приехали, чтобы вас опутать!.. Чтобы влиять на вас!

— Да что ты, Галя! Это же золотые старики.

— Нет, вы не понимаете... Нина их нарочно вызвала!.. Вы скажете, что я не имею права вмешиваться...

Тут Галя сделала паузу. Но Валентин ее не опроверг. Он молча перекатывал носком сапога кусочек породы.

— Ну и пусть не имею, — продолжала Галя с горечью. — Но все равно я к вам... я вас считаю своим хорошим другом...

Валентин оживился. Он сказал с заметным облегчением:

— И я тебя. Другом и товарищем.

— Не перебивайте!.. Я очень скучаю без Ирочки, но пока они там — я не приду... Я нарочно поймала вас на шахте, чтобы поговорить. Вы очень простой. Вы доверчивый, и все этим пользуются... И они тоже.

К ним подошел шахтер в новенькой спецовке и стал рядом. Галя глянула на него и даже вздрогнула. Это был Григорий Иванович. Каску он еще не надел и был похож в вязаном подшлемнике на бабу-ягу.

— Познакомься, Галя, — сказал Валентин смущенно.

Галя вскинула подбородок.

— Я давно знакома... с такими людьми: по литературе. Например, Лука из «На дне»... Или Иудушка Головлев.

Она быстро, но с достоинством отошла.