Жили-были старик со старухой - Юлий Теодорович Дунский

— Хорошо, что ты дома была... Хотя ты всегда дома.

— Откуда вы знаете?

— Когда ни посмотришь — все у тебя окошко горит. Прямо как маяк.

— Этот маяк никому не нужен.

— А почему ты сама никуда не сходишь? Чего сидишь одна?

— Так... Читаю, думаю.

— А я вот литературу забросил. С тех пор как Нина уехала... Мозги плохо работать стали.

Говорить об этом при Гале ни в коем случае не следовало. Глаза девушки вспыхнули, тоненькие брови сошлись на переносице.

— Как вам не стыдно! — сказала Галя звенящим голосом. — После всего, что она причинила!.. У мужчин совершенно нет самолюбия. У вас — во всяком случае!

Валентин хмуро улыбнулся. Он подумал, что и Гале не хватало самолюбия — по крайней мере в отношениях с ним. И действительно, девушка уже испугалась своего бунта.

— Я говорила очень резко, но это потому, что я ваш друг, — сказала она и положила ребенка в кроватку. Ирочка сразу же пронзительно заверещала, заплакала.

— Опять!.. Нет, она все-таки больна, — заволновалась Галя и посмотрела на градусник. — А температура нормальная... Валя, нужно врача!

Хлопнула дверь. Это вернулись старики.

Галя секунду колебалась, потом набросила на голову платок и метнулась к выходу.

— Здравствуйте, — вежливо сказала старуха.

Девушка не ответила, только крикнула в комнату:

— Валентин, я вас прошу — бегите за доктором!

И выскочила за дверь.

— Болеет Ирочка, — объяснил расстроенный Валентин. Девочка прямо заходилась криком в своей кроватке.

— Зачем нам доктора, — пробормотал старик, поспешно моя руки. — Мы сами профессора. Лечим от чесу, от гомозу, от доброго здоровья.

Он направился к внучке. Зять заступил ему дорогу.

— Извините, папа, — довольно твердо сказал Валентин. — Но вы все-таки... по другому профилю.

Старик обиделся.

— Если хочешь знать, для маленьких детей ветеринар даже лучше врача! Мы к бессловесным пациентам привыкли, мы их понимаем!

Пока они спорили, старуха взяла Ирочку из кроватки. Девочка сразу перестала плакать. Старуха подумала и стала внимательно ощупывать внучкину одежду. Из ползунков она извлекла маленький жесткий «ежик», каким чистят бутылочки из-под молока.

— Садова голова! — сказала старуха укоризненно. — Тебе бы под рубашку такое — тоже, поди, заплакал бы!

Валентин облегченно засмеялся.

— Вот чудеса! Это я ей поиграть дал... Пойду Гале скажу, а то она переживает.

Он вышел из комнаты. Помолчав, старуха сказала:

— А девушка эта против нашей Нины никуда... Худа, большеглаза... Голос писклявый.

— Ниночка красавица, — подтвердил старик и вздохнул. — И способная. Училась как хорошо!.. А вот жизнь не удалась.

В конце ноября настали холода. Небо было прозрачное и вроде бы хрупкое. По вечерам вокруг луны, словно наледь, светилось белесое кольцо. Дым из поселковых труб подпирал небо ровными столбами.

В один такой вечер старик вышел к сарайчику набрать угля. Накидал ведерко и потащил домой. По дороге он успел отморозить ухо — вернее, так ему показалось.

Вбежав в комнату, он поставил уголь к печке и спросил у старухи:

— Ухо белое?

— Красное.

— А то? Ты хорошо смотри.

— То еще краснее.

— Ну, мороз! Клещами хватает!.. Сейчас бы спирити вини вовнутрь. Грамм одиннадцать.

Старуха вздохнула.

— Гриня... А Валентин-то наш опять выпивает.

— С чего ты взяла?

Вместо ответа старуха подняла край покрывала. Под Валентиновой кроватью стояло штук пять пустых четвертинок.

— И одна есть непочатая. Он ее тут хоронит, — показала старуха на резиновый сапог.

Старик сунул руку в бездонное голенище и вытянул бутылку водки.

— Так-так... Интересно, — зловеще произнес старик. Раздался стук в дверь.

— А ну-ка впусти его, старуха...

Старуха открыла дверь и в тревоге отступила. Вместо Валентина на крыльце стоял чужой парень — длинный, худой и очень плохо одетый. Старуху испугал беспокойный блеск его глаз и еще то, что парень сразу поставил ногу между дверью и косяком — так, чтобы дверь нельзя было захлопнуть.

— Разрешите войти, побеседовать, — скороговоркой сказал парень и просунул в коридор свое костлявое плечо. Старуха беспомощно оглянулась на мужа, но тот был не из пугливых.

— Заходи, молодой человек, — сказал он нахмурившись. — Побеседуй.

Парень вошел и остановился посередине комнаты.

— Здравствуйте. Вы меня не знаете, но я вас знаю. В поселке про вас говорят, что вы люди хорошие и справедливые. Я пришел к вам поделиться словом божьим.

Говорил парень громко — даже ненужно громко — и складно, но как-то боязливо: видно, привык, что его гоняют из квартир.

— Ты, родной, не в ту дверь попал, — сощурился старик. — Здесь тебе не церковь.

— Наше учение церковь презирает.

— Так ты сектант? — догадался Григорий Иванович.

— Называйте, как хотите. Но разве бог в церкви? Он везде! Он во мне. И в вас! — Тут парень повел по воздуху длинной рукой. — Вот он, бог!

— Правильно, — сказал старик и показал на дверь. — Вот бог, а вот порог... Лети отсюда, божья коровка!

Сектант не удивился.

— Гоните? Меня все гонят, — сказал он. — Потому что в споре победить не могут.

— Погоди, Гриня, — вмешалась старуха. — Он зазяб — видишь, синий, как пупок... И голодный.

— Спасибо, — сказал парень. — Тогда обращусь к вам. Вот сейчас в вашей душе говорил бог, хотя вы сами этого еще не понимаете.

— Где мне понять, — улыбнулась старуха. — Я уже стара для таких разговоров... Сиди, покушать тебе дам.

И она ушла на кухню. Григорий Иванович букой