Жили-были старик со старухой - Юлий Теодорович Дунский

Поднялся парень, который в клубе вел устный журнал. Он сердито огляделся, будто заранее предвидя возражения, и сказал:

— Не знаю, может быть, это нельзя... Но я предлагаю спеть для Григория Ивановича «И снег, и ветер»... Мы тогда не успели.

Наступило молчание. Никто не возразил, но никто и не решался запеть первым. Потом девичий голос начал:

Забота у нас простая,

Забота наша такая:

Жила бы страна родная, —

И нету других забот.

Еще несколько голосов подхватило:

И снег, и ветер,

И звезд ночной полет...

Меня мое сердце

В тревожную даль зовет.

Старуха слушала, наклонив голову. К ней подошел Валентин и сказал тихо и значительно:

— Мама, пойдемте... Только оденьтесь.

Пока я ходить умею,

Пока глядеть я умею,

Пока я дышать умею,

Я буду идти вперед, —

пели теперь уже почти все за столом.

...Старуха, оба ее сына и Валентин с Галей вышли на крыльцо. Вышли и замерли пораженные. Небо светилось и вздрагивало — начиналось северное сияние.

Бывают северные сияния совсем неинтересные — будто бродит по небесам ленивый луч прожектора, останавливаясь то тут, то там. Но в эту ночь было не так.

С четырех сторон света поднялись в небо четыре зеленых столба. Их накрыл малиновый купол — и по нему заходили фиолетовые, сиреневые, лиловые огни. И люди на крыльце подумали, что именно этой ночи ждал старик, но так и не дождался.

А из комнаты летели слова:

И так же, как в жизни каждый,

Любовь ты встретишь однажды.

С тобою, как ты отважно,

Сквозь бурю она пройдет.

И снег, и ветер,

И звезд ночной полет...

Меня мое сердце

В тревожную даль зовет.

Сектант Володя стоял возле трансформаторной будки и глядел в бушующие холодным пламенем небеса. Глядел пристально, напряженно и вдруг сказал со страхом и вызовом:

— Бога нет.

Северное сияние молча продолжало свою работу. Тогда Володя повторил:

— Бога нет.

Он постоял еще немного. Ничего не случилось. И Володя пошел куда глаза глядят.

У железнодорожного переезда приплясывал, топоча огромными валенками, озябший сторож. Володя и ему сказал:

— Бога нет.

— Точно. А закурить есть? — весело спросил сторож.

Все уже разошлись с поминок, остались только свои. Старуха сидела на диване между сыновьями. Валентин с Галей стояли около.

— Ты ко мне поедешь, — говорил матери Миша. — Отец так и планировал... Это будет самое правильное.

Максим с некоторым раздражением сказал:

— Ты очень любишь решать за всех. Сим повелеваю!.. А почему не ко мне? Потому что не столица?.. Зато у мамы будет постоянный медицинский надзор.

Галя что-то зашептала Валентину, кося на старухиных сыновей сердитым черным глазом. Валентин даже не дослушал.

— Конечно, Галочка. — Он повернулся к приезжим. — Знаете, как сказал бы вам Григорий Иванович?.. Вы без нее жили двадцать лет — и еще сто лет проживете!.. Мама здесь останется. Со мной, с Галей и с Ирочкой.

— Не вижу смысла, — нахмурившись, произнес Миша.

— А я вижу. И беру на себя всю ответственность. Научился.

Сыновья посмотрели друг на друга. А старуха улыбнулась, покачала головой и сказала:

— Нет, Валюша. Уеду от тебя... Ниночка мне письмо прислала. Она в Кирове устроилась, на швейной фабрике... Вот туда и поеду. Гриня так же бы рассудил.

По голосу Натальи Максимовны было понятно, что дело это решенное. Все молчали и глядели на старуху, на ее круглое морщинистое и доброе лицо.

1963