Жили-были старик со старухой - Юлий Теодорович Дунский

Если смотреть на поселок Угольный с какой-нибудь высокой точки — скажем, с копра или с вершины терриконика, — видны все его дома и две дороги, уходящие по тундре к горизонту. Одна ведет к Ужме, другая на шахту и дальше к реке Кось-ю.

По этой дороге месяц назад шел старик, направляясь на ветстанцию. А теперь по ней двигалась похоронная процессия.

Вровень с ней по обочинам дороги непривычно медленно скользили оленьи упряжки — видимо, оленеводы в колхозе тоже узнали о смерти старика и приехали проводить его.

Грузовик, который вез гроб, казался сверху совсем маленьким. Слабо доносилась музыка.

Когда процессия поравнялась с шахтой, загудел паровоз на аварийном складе (кто-то попросил машиниста), и черные фигурки, сновавшие по шахтной поверхности, побежали все в одну сторону — к дороге. Свободные от смены шахтеры присоединились к толпе провожающих, и процессия сразу выросла втрое. Она направлялась к кварталу 24. Теперь там никто не играл в футбол. На белом огороженном штакетником пустыре чернел маленький прямоугольник — свежевырытая могила. Первая на этом кладбище.

На кухонном столе возвышались накрытые полотенцем стопки блинов, стояли тарелки с колбасой, сыром, рыбой. На полу выстроились бутылки. Даже подоконник и табуретки были заставлены мисками с холодцом и винегретом.

Старуха вынула из духовки пирог и придирчиво оглядывала его. Дверь за ее спиной открылась. Вошла Галя.

— Я пришла просить прощения, — громко и быстро сказала она, глядя в лицо старухе. — Вы меня видели на похоронах?

— Нет.

— Я шла... В сторонке...

Галин голос дрожал и прерывался.

— Я про вас выдумывала всякие низости... Потому что я сама, наверно, низкий человек!..

— Ну, зачем на себя клепать? — вздохнула старуха. — Ты еще молодая — людей не знаешь и себя не знаешь... Раздевайся, помогай-ка мне.

— Значит, вы меня простили?.. Спасибо, — сказала Галя, стараясь не расплакаться. — Но на поминки я не останусь... Не сердитесь... Умер такой человек, а они придут, будут есть, пить, смеяться... Они еще песни станут петь!

Если бы старуха, подобно своему мужу, любила философствовать, она объяснила бы девушке, что та неправа, что есть свой жестокий, но справедливый смысл в этом обычае, которым жизнь утверждает себя над смертью. Но она сказала только:

— Вот опять ты в сторонке!.. Что же плохого в поминках? Сама увидишь, сколько много людей придет. Для худого дела столько не соберется.

На поминках старика пили, ели, шумели — держались так, как держался бы сам старик на чужих поминках.

За столом рядом со старухой сидели сыновья, дальше — молодежь с шахты, еще дальше — очкастый ветфельдшер и с ним светловолосый застенчивый коми, оленевод. В самом конце, уставившись в неначатую тарелку, томилась Галя.

Валентин сидел на другом краю стола. Рядом с ним поместился седой мужчина.

— Это кто? — поинтересовался какой-то шахтер.

Сосед ответил:

— Профессор Гордон. Приехал лечить, а поспел на похороны.

Профессор был картинный. В Москве таких уже нет, а на периферии еще попадаются: с эспаньолкой, в граненых золотых очках. Перед ним стоял коньяк «КВ» — даже на поминках есть своя иерархия. Он налил себе рюмочку и спросил у Валентина:

— А вы что же?

— Не пью.

— Напрасно. Рюмка коньяку не повредит — говорю как врач!

— А мне другой врач запретил.

— Какой?

— Ветеринарный, — сухо сказал Валентин.

Профессор понял, что речь идет о покойнике, и отстал.

Вошел сектант Володя и сел в углу. Черный, словно обуглившийся, он о чем-то мучительно размышлял. Мало кто обратил на него внимание. Ветфельдшер — он уже подвыпил — объяснял своему соседу:

— Конечно, это был практик. В теории-то он плавал... Но в целом выдающийся специалист!

Валентин обернулся к сектанту и сказал со злобой:

— Эх ты, молельщик... Хорошие люди умирают, а ты вот живешь. Справедливо это?

— Не нам судить. На все божья воля, — пробормотал Володя. Постучав ножом по столу, встал рослый шахтер — тот, который когда-то перешучивался со стариком в клети.

— Хочу сказать. Я с Григорием Ивановичем мало пересекался, а запомню его надолго... Живут наши отцы, выращивают нас, отдают нам свои силы, мысли, любовь — и умирают. Но такие люди — как корни. Они в земле, а дерево ими держится!

Все выпили, не чокнувшись: на поминках не полагается. Володя встал и никем не замеченный вышел из комнаты.

Над Галиным плечом наклонился Валентин.

— Можно тебя на минуту?

Галя молча встала и пошла за ним.

В Ирочкиной комнате никого не было.

— Галя, — серьезно и даже грустно сказал Валентин. — Выходи за меня замуж... Возьми такого, как есть...

Галино лицо словно застыло. Только ресницы дрожали.

— Нинку я очень сильно любил — теперь уж так не сумею... Это ведь вроде оспы: один раз переболел — и на всю жизнь. Только отметины не снаружи, а внутри. — Он взял девушку за руки. — Вот я тебе все сказал... Но я обещаю — я буду тебя уважать и беречь. Я тебе буду всегда благодарен... До последнего дня.

Галя обняла его голову, притянула к себе и зарылась подбородком в мягкие волосы Валентина. Потом сказала:

— Наверно, в каждой семье один больше любит, другой меньше. Пускай у нас я буду больше... Может быть, моей любви на обоих хватит.

А в другой комнате Люся Черняк говорила — правда, не так гладко, как в тот раз в клубе:

— Я всегда думала, что Григорий Иванович старый член партии. Я говорила с ребятами — они тоже так думали... А он, оказывается, был беспартийный... Но я хочу сказать, товарищи, что он вел себя в жизни, как настоящий коммунист... Как старый большевик!

Сыновья старика ничего не говорили. Они слушали речи внимательно и