Просто дыши - Ана Эм

Никогда?

Я забыл об этом рисунке. Напрочь забыл.

– Это ведь она, да? – спрашивает Эмма, сложив руки на груди. – Только работа как будто ранняя. Очень ранняя.

– О чем вы?

Дана встает с пола и подходит к нам, нахмурившись. Едва взглянув на рисунок, она протягивает с улыбкой в голосе:

– Так вот, что это было.

– Что? – хором отзываемся мы с Эм.

– Ну, это ведь Эва нарисовала, да? – указывает на лист. – Я тогда прогуливала урок и видела ее в пустом коридоре. Если бы она не подошла к твоему шкафчику, я бы даже внимания не обратила, но мне стало любопытно, и я осталась. Она вырвала что-то из своего альбома, сложила и запихнула через щель, а потом…

Задумавшись на мгновение, она замолкает, следом вдруг толкает меня в плечо.

– Ты соврал мне, когда я спросила, не оставлял ли кто-то что-то у тебя в шкафчике.

Я аккуратно складываю лист в четыре раза по изгибу и убираю в задний карман джинсов.

– Не соврал. Забыл.

Она снова бьет меня кулаком в плечо.

– Опять врешь. Ну что же ты за идиот, а?

– Подождите. – влезает Эмма между нами. – Получается, Эмма уже рисовала тебя раньше. Много лет назад. А потом вы встретились снова здесь, в Париже, живя на одной улице…Вы влюбились. – продолжает Эм, ловя мой взгляд своим. – И она создала целый триптих, повествующий вашу историю. Каковы шансы, что такое вообще возможно? Такая случайность?

– Ты драматизируешь. – бормочу в ответ, наклоняясь к столику.

Оно должно быть где-то здесь.

– Ты всегда был таким черствым? – слышу раздраженный голос Эммы.

– Нет.

Поднимаю голову и смотрю на Дану.

– Здесь на столе был черный конверт, ты видела его?

Ее рыжие брови сходятся на переносице. Подумав секунду, она бросается к одной из коробок и выуживает оттуда журналы. Среди них находится слегка помятый черный конверт из дорогой плотной бумаги.

– Что это? – тут же спрашивает подруга.

– Приглашение. – отвечаю, доставая из конверта белый квадратный лист. – Чита Уоллис пригласила меня на ужин.

– Когда? – хором спрашивают Эмма с Даной.

Бросаю взгляд на время, и все внутри замирает.

– Сейчас.

Эва

В моей жизни существует не так много по-настоящему важных моментов. Тех самых, что разделяют жизнь на «до» и «после». Я научилась их предугадывать. Научилась ценить. И не важно, насколько они болезненные.

Порыв холодного ветра пробирает до костей, и я кутаюсь в пальто, обнимая себя руками. Будет больно. Знаю, стоит переступить порог этого дорогущего ресторана, и будет больно. Я прокручиваю в голове все, что могу услышать сегодня, создаю непроницаемую стену, броню. Я готовлюсь.

Со вчерашнего показа, мама ни разу не позвонила, а Карли с Оливией не оставили сообщений. Ни одного. И это значит только одно – сегодня будет больно.

Я уезжаю.

И снова он.

Поднимаю глаза к хмурому небу, затянутому серыми тучами. Интересно, он еще в Париже или уже нет? Насколько неправильно хотеть, чтобы он был здесь? Со мной. Достаточно одного его присутствия, и мне бы уже стало легче. Насколько плохо продолжать любить его?

Втягиваю ртом прохладный осенний воздух и делаю шаг в сторону ресторана. Перебегаю влажную от дождя дорогу. Швейцар открывает мне стеклянную дверь, и я оказываюсь в теплом холле. Приглушенный шум голосов, звон бокалов, слабые ноты фортепианной музыки и ароматы дорогих парфюмов окутывают с ног до головы, точно облако. Молодая девушка принимает у меня пальто, а женщина в стильном строгом платье спрашивает на какое имя забронирован столик. Я называю фамилию, и меня тут же провожают через весь зал в вип-комнату. Она окутана приглушенным теплым светом, в центре широкий стол на несколько персон. Здесь весь людской шум стихает. Остается лишь музыка и бешеный стук моего колотящегося сердца. Я замираю прямо на пороге.

Конечно, мне не стоит удивляться. Ричард Уоллис мастер неожиданностей. Я должна была предчувствовать, что он тоже здесь будет. Особенно после вчерашнего.

У него все те же зеленые глаза и темные волосы с несколькими седыми прядями. На нем все так же неизменно сидит этот идеальный костюм тройка. Широкие плечи. Спортивное телосложение. На вид ему и не дашь больше сорока. Сколько мы не виделись? Три года? Пять лет? Восемь? Трудно сказать.

– Эва. – восклицает с улыбкой моя сестра Карли и тут же награждается хмурым взглядом отца.

Тот даже не взглянул в мою сторону. Ричард Уоллис в принципе редко удостаивает своим вниманием тех, кто по его мнению оступился, опорочил себя или же сделал нечто за гранью допустимого(опять же, по его мнению допустимого). Сидя во главе стола, он словно поглощает все пространство, весь воздух. И вот ты снова кажешься себе маленькой беспомощной девочкой. Сколько дочерей в мире боятся своих отцов? Сколько девочек боятся, но все еще жаждут одобрения? Я бросаю взгляд на Оливию, что сидит между мамой и Карли по левую руку от отца. Сестра смотрит только на него, ждет его реакции. Думаю, ей ненавистна даже сама вероятность того, что мое вчерашнее выступление может заставить отца хотя бы немного гордится мной.

К сожалению, я слишком хорошо его знаю. Он не гордится. Он презирает то, о чем теперь говорит вся Франция, а вместе с тем и вся Европа. Про Нью-Йорк я вообще молчу. Заголовки с моим именем появились сегодня утром едва ли не во всех изданиях и на всех платформах. Те, кто знали меня как Эден, теперь стараются узнать обо мне как об Эве Уоллис. А те, кто знал меня только как Эву Уоллис теперь рассматривают все мои картины как под лупой.

Кем вдохновлены полотна? Какова ее личная история?

За сутки изменилось все. В корне.

Будь мои картины прекрасными, все семья бы восхваляла тот талант, которые они открыли во мне еще в детстве. Они бы говорили всем направо и налево, что поддерживали меня всегда. Они бы обернули дерьмо в красивую упаковку и скармливали бы его всем подряд. Но к счастью, мои картины уродливы. Они жестоки. Болезненны. Они кровоточат. Они кричат. Семья Уоллис не приемлет ничего из этого. Ни боли. Ни крика. Она идеальна. Во всем. Всегда. И именно поэтому я знаю, что сегодня будет больно.

Медленно опустившись на стул по правую руку от отца, я кладу телефон на стол (вопреки всем правилам этикета) и ставлю сумку рядом с собой на пол. Они мои обереги. Моя броня. Один звонок, и Аврора заберет меня. Стоит достать то, что лежит в моей сумке, и все будет кончено. На этот раз навсегда.

Ричард Уоллис не произносит ни слова