Просто дыши - Ана Эм

коленки? Или же ладони? Конечно, приходилось. Все, у кого было хотя бы немного нормальное детство сдирал колени в кровь. Тогда мы все знаем, что со временем ранки покрываются корочкой. Так нужно для заживления. Однако почти в каждом из нас появлялось это непреодолимое желание поддеть ту самую корочку. Это было больно, но мы все равно это делали. Бог знает почему и зачем.

Сейчас у меня ровно то же ощущение. Словно Уоллис схватила скальпель и принялась сдирать все корки, которые так и не зажили у меня с детства.

– Да, Эва. – резко бросаю я. – Он причинял боль мне и маме.

Я опускаю взгляд и вижу, как она прикрывает глаза рукой. Когда снова смотрит на меня, к ее глазам поступают новые слезы.

– Ты говорил об этом с кем-то? Хоть с кем-то?

Нет. Никогда.

– Какая разница?

– А мама? – вонзает скальпель в другой рубец. – С мамой ты общаешься?

Крайне редко.

– Иногда.

– Значит, нет. – выдыхает она обреченно, словно проиграв какой-то бой.

Ее взгляд становится отрешенным. Она будто бы смотрит сквозь меня, а потом…

– Элиот, я не могу. – качает головой, обхватив себя руками. – Я не могу любить тебя. Не хочу.

Так мало слов, но они такие громкие в моей голове. Такие болезненные. Интересно, скажи она мне их на другом языке, было бы так же больно?

– Это из-за…

– Нет. – тут же отрезает она. – Дело не в твоих родителях.

Слезы вырываются из ее глаз и падают на щеки. Хочется протянуть руки и смахнуть их. Хочется обнять ее и согреть, потому что она дрожит. То ли от эмоций, то ли от холода. Не знаю. Да это и не важно.

– Дело в том, Элиот, что я… – взгляд полный сожаления находит мой. – Я не могу спасать тебя. Не могу любить тебя. Не тогда, когда ты сам себя ненавидишь. У нас не получится. Мы…

Я делаю шаг вперед и обхватываю ее лицо руками. Стираю большими пальцами слезы. Она прикрывает глаза, но не пытается отступить.

– Мы даже не попытались. – шепчу у самых ее губ и оставляю легкий поцелуй на ее холодных губах.

Эва всхлипывает и открывает глаза.

– Я знаю конец этой истории. – шепчет она.

– Нет, не знаешь. – качаю головой, продолжая вытирать ее слезы, который все никак не останавливаются.

– Пройдет год. Два. – начинает она. – Все будет идеально, но я так и не научусь жить самостоятельно. Без тебя. По-настоящему жить. В этом уже не будет смысла, ведь у меня не останется жизни без тебя.

Я прикрываю глаза и прижимаюсь лбом к ее лбу. Хочу, чтобы она остановилась, но не могу не слушать ее голос.

– Я заберу твою боль себе, отдам часть себя, растворюсь в тебе, Элиот. Но это ничего, ведь я люблю тебя.

Я люблю тебя.

Я люблю тебя.

– Я захочу большего. Семьи. Детей.

Тело замирает. Цепенеет.

– Ты попросишь подождать, ведь мы так мало пожили для себя. Мало путешествовали. – ее голос срывается, и я прижимаю ее к себе, крепко обняв.

Она тут же обвивает свои руки вокруг моей талии под пальто и утыкается лицом в шею.

– А на самом деле, – продолжает Уоллис. – Ты просто не будешь видеть себя отцом. Не захочешь видеть. Ты будешь саботировать все хорошее в своей жизни, потому что глубоко убежден, что не заслуживаешь счастья, что тебя нельзя любить, что ты сын своего отца…

– Эва.

Она отстраняется от меня и заглядывает не просто мне в глаза, в самую душу. В самую мою суть.

– Говорят, мы привлекаем людей с похожими травмами. – на губах появляется печальная улыбка. – Видимо, это правда.

Я снова качаю головой, пытаясь, не знаю, отрицать? Мне бы хотелось отрицать. Хотелось сказать, я собирался сделать предложение Селин. Вот только как отделаться от того факта, что я целый год прятал кольцо в своем шкафу, так и не дождавшись нужного момента.

– Я все еще не полноценный человек, Элиот. – продолжает Эва Уоллис. – И я просто не могу позволить себе стать частью кого-то.

На этот раз я киваю.

Да, я понимаю.

Пытаюсь сказать, но слова так и не формируются на языке. Поэтому я просто смотрю на нее. Смотрю в эти проницательные глаза, в эту прекрасную душу и гадаю, это ли тот самый момент, о котором говорила Амелия? Момент, когда не я ее, а Эва ломает меня? Мне кажется она сломала каждую косточку в моем теле. Наверное, поэтому я не шевелюсь, когда она нежно касается моей щеки и вытирает кончиками пальцев слезы. Поэтому не двигаюсь, когда она уходит. Поэтому не дышу. Забываю, как нужно правильно дышать.

Она сломала меня.

***

Можно вечно смотреть на три вещи. На огонь. Воду. И картины Эден. С тех пор, как узнал о том, кто за ними стоит, я открыл их для себя по новой. Каждый штрих. Каждый оттенок. Все кажется другим, потому что теперь я знаю, что эти полотна написала она. Моя Эва.

– Что ты здесь делаешь? – раздается знакомый голос, и я замечаю, как справа ко мне приближается торнадо. Славно, она наконец меня заметила.

– Смотрю на картины. – киваю со своего места на собственный портрет. – Разве это не галерея?

Я даже не пытаюсь подняться с диванчика и смотрю на Аврору Мерсье снизу вверх. Девушка закатывает глаза и складывает руки на груди.

– Что тебе нужно, Элиот?

Откинувшись назад, упираюсь руками в сиденье без спинки и склоняю голову набок.

– Почему ты так сильно меня ненавидишь? Ты ведь даже меня не знаешь.

– Мне не нужно знать человека, чтобы ненавидеть его. – невозмутимо отвечает Рори.

– А вот Эва меня любит, хотя у нее масса причин меня ненавидеть.

У Авроры появляется такое забавное выражение лица – «Ты сейчас серьезно?».

– Она сама мне сказала. – добавляю, подавляя улыбку.

– Черт, да ты еще больший кретин, чем я думала.

– Думаешь, я не знаю?

Она фыркает и опускается на сиденье рядом со мной. Это хороший знак. Значит, ей все же интересно, зачем я пришел сюда. Мы оба знаем, что не только ради картин.

– Какая твоя любимая картина Эвы? – спрашиваю, прощупывая почву для дальнейшего разговора.

– Эден. – исправляет она тут же, даже не глядя в мою сторону. – Это написала не Эва. Эден.

Я выпрямляюсь, едва не касаясь плечом ее плеча.

– Разве Эден и Эва не один человек? – мои брови сходятся на переносице.

– Ты когда-нибудь видел другие работы Эвы? – спрашивает Рори, смотря на картину перед нами.

На ум приходят Сикстинская капелла, разрисованная стена в квартире Уоллис и мои собственные портреты, написанные в разных техниках.

– Да.

– Тогда ты