Просто дыши - Ана Эм

От того, как я произношу последнюю фразу, с нотками присущего мне высокомерия и самовлюбленности, у Эвы на губах появляется слабая улыбка.

Девятый кадр.

– Своими достижениями в учебе и спорте я приносил школе немало призов на уровне города и страны. Плюс они боялись мою мать, думали, она пойдет жаловаться или подаст в суд, если меня лишат стипендии, когда до выпуска оставалось всего ничего. Поэтому мне сказали сидеть тихо и забыть о том, что случилось с моим отцом. Случилось. С ним. Как будто это не я подвергался насилию годами. Нет. Это не имело значения. Главное, что его посадили в тюрьму, и это могло запятнать мое досье, а вместе с этим и всю школу с безупречной репутацией.

Эва тяжело вздыхает, даже не пытаясь остановить слезы, и берет длинную кисть.

Десятый кадр.

– Если бы они знали, что моя мать уехала в тот же день, когда вынесли приговор, думаю, они бы отчислили меня сразу же.

– Что? – вырывается из Эвы шепот, и я пожимаю плечами.

– Ей было больно смотреть на меня. Я слишком сильно напоминал ей его. Но к счастью, она хотя бы присылала деньги и изредка узнавала, жив ли я и не нужно ли мне что-то.

Было нужно. Мне нужна была мама. Нужен был кто-то, кто любил бы меня и напоминал, о том, что все будет хорошо.

– Она была первой женщиной, которая бросила меня.

Эва открывает глаза и запрокидывает голову назад так, будто эти слова приносят ей физическую боль.

Одиннадцатый щелчок.

– Ты тогда была права. – она снова опускает голову и смотрит на меня. – Я действительно ненавижу себя. Потому что внешне мы с ним одно лицо. Потому что как и моей матери, мне проще уходить от людей, проще бежать от проблем, а не решать их.

Слезы застилают глаза, но я подношу камеру к лицу и делаю еще один кадр. Крупный план.

Двенадцатый спуск затвора.

– Я ненавижу себя, потому что не знаю, за что меня можно вообще любить. – произношу шепотом и чувствую эти ненавистные слезы на своих щеках.

Эва ничего не отвечает. Только кивает. Понимаю. Говорит ее взгляд. И думаю, что из всех людей в моей жизни она единственная, кто действительно понимает. Она продолжает запечатлевать уродство, а я в это время снимаю красоту. Чистое искусство. Вот каким ощущается этот момент. На мгновение мне кажется, будто ради него нас и свела судьба. Будто все встает на свои места. Будто наши души наконец увидели друг друга в истинном свете. В истинном обличии. Без притворства и лжи. Без страха и боли. Это простое понимание разливается по студии и наполняет каждую клеточку наших тел до самого основания.

– Эти шрамы. – вдруг произносит она, ведя кисточкой по холсту. – Ожоги. Последствие несчастного случая.

Тринадцатый кадр.

Рука со шрамами держит кисточку.

– За мной не доглядели, и я вылила на себя чайник с кипятком. – тихо рассказывает она, и я замираю, боясь даже вздохнуть, чтобы не пропустить ни слова. – Мама обвинила во всем няню и уволила ее. А мне тогда впервые сказала «не драматизируй», потому что я кричала от боли. Она поняла всю серьезность ожогов только в больнице.

Повернув ко мне голову, она медленно опускает кисточку.

Четырнадцатый кадр.

– Отец, он…Ему плевать на всех своих детей, потому что мы не мальчики. Он не особо это скрывает. Но мама… – она вздыхает и опускает взгляд к своим шрамам, проводя по ним кончиками пальцев. – Мама сломала меня, делая вид, будто ей не все равно. Сажая меня на диеты, она говорила, что старается для моего же блага. Пытаясь затащить меня на операцию по пересадки кожи, уверяла, что потом скажу ей спасибо. Она создала идеал, к которому я должна была стремится. И я пыталась. Правда. Просто это сложно. – ее взгляд вновь находит мой.

Пятнадцатый кадр.

Она смотрит на меня, касаясь рукой своих шрамов.

– Соответствовать чужим ожиданиям. – заканчивает она свою мысль.

– Спасибо, что поделилась.

– Ты мне, я тебе, верно? – улыбается сквозь слезы.

Шестнадцатый кадр.

Я кладу камеру на столик и выпрямляюсь, снова находя взглядом свою девочку.

– Прости меня. – произношу хрипло, и она прикрывает глаза, качая головой. – Прости, что не встретил тебя раньше. Прости, что не смог быть на твоей стороне. Прости, что отталкивал. Прости, что не нашел в себе силы не отпускать тебя. Прости, что не осознал раньше, что…

Слова застревают в горле, потому что Эва Уоллис вдруг поднимается со своего места и за несколько шагов оказывается в моих объятиях. Ее влажные от слез губы находят мои. Я тут же обвиваю ее руками и прижимаю к себе крепче. Аромат ванили врывается в легкие вместе с резким запахом красок, и я просто знаю, что теперь это сочетание всегда будет напоминать о ней.

Наши языки сталкиваются друг с другом, и этот поцелуй не похож ни на один из тех, что были раньше. В нем много боли. Много слез. Много отчаяния и времени, которое упущено.

Эва толкает меня к дивану, и я падаю, утягивая ее за собой. Она садится на меня сверху и тут же снова завладевает моим ртом. Руками я скольжу по ее прекрасным изгибам, желая высечь в памяти каждый сантиметр. Спину. Бедра. Талию. Мурашки вдоль позвоночника. Мягкие волосы, в которые зарываюсь пальцами. Липкая краска остается на моих плечах и шее в тех места, где она меня касается, словно помечая. Я чувствую, как ее сердце бешено колотится рядом с моим, и в голове не остается ничего кроме ее вкуса, ее запаха, ее тела.

Иногда в жизни случаются такие моменты, когда жизнь проносится перед глазами. Сейчас я нахожусь как раз в таком моменте, только вот я не вижу всю жизнь. Лишь ее лучшую часть.

Эва запрокидывает голову к звездам и улыбается так, будто они рассказывают ей нечто хорошее.

Эва? Эва Уо…Уоллис?

Она медленно раскачивается на мне, и я сжимаю ее грудь, заставляя соски напрягаться.

Уоллис краснеет, когда я опускаю все окна в машине и начинаю орать во все горло пошлые слова в песне. Когда пританцовываю, она вообще вжимается в кресло.

Оторвавшись от ее губ, прокладываю дорожку по подбородку к скуле и вниз к шее. Она издает эти самые лучшие звуки на свете. Стоны смешанные с прерывистыми вдохами.

Притворись моей невестой.

Я впервые целую ее у лифта. Она впервые подается ко мне и