Академия подонков - Тори Мэй

Наряды из былой жизни…

— Не проблема, будут храниться у меня в квартире, — говорит, уже уткнувшись в телефон.

— Давайте попробуем вот это, — девушка демонстрирует мне нежнейшее белое платье, которое открывает плечи и ключицы.

Нашитые в виде большого цветка лепестки белой ткани делают его замысловатым и невесомым, как у лесной нимфы.

Спустя пару минут появляюсь в нем и ловлю на себе стремительно темнеющий взгляд Бушара.

— Сразу да! Следующее.

Честно, никогда не любила шоппинг, тем более насильственный.

Быстро выматываюсь и радуюсь тому, что на черном брючном комбинезоне мой повелитель (по его собственному мнению) говорит «стоп».

— Теперь обувь, а то этими ботинками только грязь месить, — косится презрительно.

— Значит, они как раз подходят для того, чтобы тебе треснуть! — шиплю.

— Пожужжи мне еще.

— Я не осилю еще одну примерку…

— Тебе ничего не нужно делать, экс-принцесса, — забавляется он, — усядешься на пуфик, а волшебные гномы будут таскать тебе туфельки. Можешь даже не шевелиться, тебя обслужат и обуют.

— Уж спасибо, я не таких голубых кровей, месье…

Дамиану хочется ответить что-то скабрезное, но он вовремя останавливает себя.

В обувном надо мной снова проводят экзекуцию, после которой несколько коробок обуви отправляются на доставку по адресу Дамиана.

Царская задница, естественно, не будет таскаться с пакетами.

Честно признаться, меня настораживает перевоз моего гардероба в его жилье…

Почему я не сопротивляюсь? Ответ прост: мне нужна эта работа.

Ни мои уговоры, ни подвешенный язык Ренаты не заставили Тёму отдать мне место в кондитерской.

Против звонкой монеты винодела не попрёшь.

А еще, вчера все-таки позвонил отец. Судя по голосу и тому, что он постоянно терял нить беседы, у него снова запойный период. Измеряется он не днями и даже не неделями.

Значит, рассчитывать можно только на себя. Как бы ему самому снова не пришлось ложиться под капельницы.

Его Лариса, наверняка, уже вытаскала все ценное, что имелось в доме, как только «скандалистка» дочь перестала донимать ее своим надзором.

— Залетай, Жужжелица, — Дамиан заталкивает меня в очередной бутик.

— Белье… — озвучиваю очевидное.

— Мой любимый цвет — красный, — наклоняется он к моему уху, а затем передает меня в руки продавца.

Я бы взяла хлопчатобумажные труселя и пару мягких надежных бра, но вокруг сплошь развратное кружево с прорезями на причинных местах.

Странная у него ненависть, конечно. Фетишист проклятый.

— Можно мне максимально закрытое… — прошу у девушки.

На золотой штанге вывешивают несколько комплектов, которые я с трудом могу назвать бельем. Тонкие косточки бюстгальтеров, снабженные лишь парой шнурков и тканевыми сердечками на сосках.

Пальцы пробегают по красному кружеву, и по телу проносится еле уловимая дрожь.

Я не смогу.

— Все подходит, — кричу, не желая даже примерять это.

— Выходи, — звучит бескомпромиссно.

— Нет, я уже переоделась.

Слышу, как Дамиан просит консультанта оставить нас, а сам направляется ко мне.

— Примеряй заново, — настаивает он через перегородку.

Сжимаю в руках несчастный комплект и понимаю, что лучше я умру с голода, чем буду так унижаться.

— Тебе надо — ты и примеряй, ясно! — выхожу из-за ширмы швыряю в него трусами. — Красное — твое любимое.

С психом надеваю на себя университетский свитшот, который скинула на вешалку, оставшись в простом черном лифе, и давлю подкатывающее горькое возмущение.

Рывок. Бушар держит меня за плечи, заглядывая в глаза.

— Что не так? — недоумевает он. — Тебя обхаживают так, как хрен ты увидишь в ближайшем будущем. Натянула улыбку и принимай, пока позволяю.

— Твоей августейшей особе не приходило в голову, что мне ничего от тебя не надо? Ни защиты, ни шмоток, ни снисхождения…

— Зато тебе все еще нужна работа, — швыряет он своим главным козырем.

С ненавистью смотрю в его лицо, которое играет желваками, выказывая крайнюю степень недовольства его величества.

— Не могу поверить, что у нас когда-то было что-то общее, — цежу, хватая со штанги первый попавшийся комплект, и залетаю за перегородку, буквально срывая с себя шмотки. — Мне стыдно от того, в кого ты превратился.

— Не без повода, дорогая Баженова. Знаешь ли, жизнь в стрессе несколько лет отпечатывается на характере.

— Смотри не развались, розочка… — рычу, влезая в бесячие кружева.

Когда я справляюсь со всеми ленточками и бантиками, передо мной в зеркале стоит кто-то другой, но не я.

Чашечки лифа розовым кружевом обнимают мою грудь, через полупрозрачную ткань слегка открывая ареолы.

Трусики с высокой посадкой и вовсе прячутся где-то между моих, набравших пару лишних кило, булочек, оголяя и пупок и ягодицы.

Пояс для чулок, прилагающийся к комплекту тоже надеваю, и яркие атласные перемычки впиваются в мои бедра, подчеркивая их сочность.

Почему-то от зрелища мне хочется не воссеять, а разрыдаться.

Чувствую себя беспомощной, грязной и поруганной. А главное, с разодранным сердцем и без чьей-либо поддержки на этом свете.

— На, смотри! — босиком выхожу к Дамиану, ударяя его в плечо. — Вот, смотри! Наслаждайся! Нравится, да? — мой голос дрожит.

Дамиан бледнеет. Крылья носа гоняют воздух, а взгляд бетоном застывает на мне.

Только вот он шарит по моему телу, а фиксируется на лице.

Смотрит так, будто имеет право на каждую мою эмоцию.

— Что ты хотел? Задницу? Вот, на! — поворачиваюсь спиной и притворно смеюсь, игнорируя ком в горле. — Ой, а давай еще раз посмотрим на грудь!

— Хватит, — сипло выдает он.

— Что же ты? Шоу только началось! — срываю с волос галстук, который все это время был на мне, и распускаю шевелюру. — Может, мне вообще раздеться?

— Поль…

— Нет уж, держи свой блядский стриптиз, Дамиан, — завожу руки за спину, пытаясь найти застежку, которой там нет.

Щеки горят от стыда и раздражения.

Мне противно, что он играет со мной, так что пусть уже уймется.

— Прекрати, я сказал, — он берет меня за запястья и фиксирует их за спиной, прижимая к себе.

Вскидываю подбородок. В серых глазах клубится темнота, а скулы так и ходят.

— Успокойся!

— Ты разве не этого хотел? — губы предательски кривятся от подступающих слез. — Доволен теперь?

Я никогда не была слабой, но сейчас они сами просятся наружу, горячие и злые.

— Нет, — выдает сухо, но не отпускает, высматривая что-то в моих мокрых глазах.

Он ослабляет хватку и пальцами проводит по моей щеке, стирая одну-едниственную, посмевшую выкатиться, слезинку.

Его дыхание обжигает, а в легких против воли уже вовсю орудует его запах.

— Один вопрос, Пчелка… Ты, что ли, все еще девственница?

Вспыхиваю, но не отшатываюсь.

— Не твоё дело!

В уголке его рта мелькает тень недоброй ухмылки, зрачки расширяются, и в них загорается новое, незнакомое мне