Непристойное Рождество - Тадж Сиктерат

Я сильнее прижимаю марлю к ране, и она вздрагивает. Пуля засела довольно глубоко, около ребер. Входное отверстие чистое, но кровотечение не останавливается, так что мне нужно его удалить, пока она не истекла кровью на операционном столе.

Обычно я бы не стал заострять внимание на пуле — меня беспокоят кровотечение и отверстие, оставленное пулей, но Ева так настаивала, что не хочет, чтобы «эта мерзкая штука» была внутри нее, что у меня нет другого выбора, кроме как удалить ее.

И да, она моя пациентка, мой главный приоритет - ее выживание. Однако, если эта женщина выживет, а пуля все еще будет внутри, я уверен, она оторвет мне яйца и скормит их мне, только чтобы засунуть руку мне в горло, вытащить их и снова скормить мне.

Мои руки дрожат, когда я напоминаю себе, что я не могу никому позвонить, не могу перевезти ее, и если она умрет здесь, я умру следующим — таковы правила организации, которая контролирует нас обоих.

– Улыбнись мне, док, мне нравится видеть красивые лица, прежде чем я их разобью.

Ева усмехается, затем стискивает зубы, пока я осторожно ввожу пинцет в открытую рану, пытаясь достать пулю.

– Постарайся не разговаривать, - ворчу я, напрягая всё тело, и подношу щипцы ближе к пуле.

– Почему? - задумчиво спрашивает Ева, и я совершенно не понимаю, как она вообще может находить эту ситуацию забавной. – Ты нервничаешь, док?

Не то чтобы она видела меня насквозь, но, чёрт возьми, пот, выступивший на моём лбу, и лёгкое дрожание руки — это явный признак того, что да, я чертовски нервничаю.

– Молчи, - шиплю я, как раз когда чувствую, как кончик щипцов касается пули.

– Почему, доктор? Боишься, что я тебя отвлеку? - спрашивает Ева.

Теперь понятно, почему в неё снова выстрелили. У этой женщины нет фильтра, она в ужасной ситуации, и своим бредовым бормотанием только усугубляет положение.

– Ты боишься, док? - повторяет она и хихикает, заставляя меня ругаться про себя, когда щипцы промахиваются мимо пули за секунду до того, как я успеваю зажать их вокруг металла.

"Я боюсь потерять тебя", - что я хочу сказать, но слова не идут у меня с языка, потому что сейчас неподходящее время объяснять, что моя жизнь зависит от моей способности спасти ее. Ева отняла множество жизней, безжалостно, я даже видел, как она это делала не раз, поэтому я уверен, что жизнь обычного врача не будет для неё большой потерей.

Наконец, мне удаётся зажать пулю щипцами — Ева дёргается и задыхается, затем её руки вцепляются в операционный стол, когда я начинаю медленно вытаскивать её, стараясь не повредить ткани вокруг неё.

– Почти готово, - шепчу я.

– Лжец, - Ева выдавливает это слово сквозь стиснутые зубы, и ее хватка на столе усиливается настолько, что костяшки пальцев неестественно белеют.

– Всегда, - признаюсь я и сосредотачиваюсь на пуле, вместо того чтобы успокаивать её. Я задерживаю дыхание, работая над раной, и осмеливаюсь выдохнуть только тогда, когда пуля наконец с тихим звоном ударяется о поднос.

Мои перчатки покрыты её кровью, и мои руки, кажется, дрожат ещё сильнее, пока я обрабатываю её рану, а затем, как можно быстрее, зашиваю её. Когда я заканчиваю, и она ещё дышит, я чувствую, как будто с моих плеч свалился груз всего мира.

Внезапно её рука отпускает стол и хватает меня за запястье.

– Ты всех так спасаешь, док? - спрашивает Ева, поворачивая голову, чтобы посмотреть на меня.

– Только тех, от спасения которых зависит моя жизнь, - ворчу я и отстраняюсь, на самом деле не чувствуя себя самым большим поклонником женщины, которая могла бы сломать меня, как веточку, если бы захотела.

Губы Евы изгибаются в ленивой ухмылке, когда она бормочет:

– Хороший мальчик.

Эти слова, то, как она их произносит, чёрт, ненавижу это признавать, но они что-то во мне пробуждают. Возможно, дело в моменте и в угасающем адреналине, но, чёрт возьми, я бы не отказался услышать эти слова снова.

Вместо того чтобы зацикливаться на этом, я сосредотачиваюсь на уборке крови и медицинского оборудования. Когда я заканчиваю, и комната выглядит гораздо стерильнее, чем раньше, Ева уже полусонная.

Я подтаскиваю стул к операционному столу и сажусь, чтобы смыть кровь с её кожи. Каждое движение моей руки нежнее обычного, и мой разум кричит мне, чтобы я отошёл, проверил её жизненные показатели, что угодно, только не это.

Но, конечно, я не слушаю себя, а вместо этого сажусь рядом с ней и бросаю взгляды на монстра, которого только что спас.

Часы тянутся так, Ева спит, и я не могу заставить себя отойти от неё. Время от времени я проверяю её, чтобы убедиться, что она не умирает у меня на глазах.

Я встаю со стула только тогда, когда со скрипом открывается дверь, и в комнату входит Дон Маттео. Он коротко кивает мне, прежде чем его взгляд останавливается на Еве.

– Какие новости о моей напарнице, доктор Вейл? - спрашивает он, бросая взгляд на часы на запястье, которые, вероятно, стоят дороже моего дома.

Прочистив горло, я смотрю на Еву, затем снова на Маттео.

– Состояние стабильное. Мне удалось извлечь пулю и остановить кровотечение. Ей нужно больше отдыхать, чтобы быстрее выздороветь

Дон Маттео, похоже, недоволен моими словами. Мужчина хмурится и скрещивает руки на груди.

– О каком сроке идет речь? День, два? Она мне нужна сейчас, но, полагаю, я могу проявить к ней снисхождение, если это гарантирует, что она скоро вернется к своим обязанностям.

У меня отвисла челюсть. Все знают, что Маттео — не самый понимающий человек на свете, но настолько заблуждаться и верить, что дня-двух будет достаточно, чтобы залечить огнестрельное ранение? Да, он точно сошёл с ума.

Но опять же, поскольку я знаю своё место и всё ещё дорожу своей жизнью, я не высказываю своего мнения, а придерживаюсь фактов.

– При всём моём уважении, Дон, это невозможно. Я хотел бы оставить Еву под наблюдением как минимум на следующие три дня, и если её состояние стабилизируется, ей разрешат вернуться домой.

Прежде чем я успеваю закончить объяснение, Маттео смотрит на меня так, словно я только что потребовал его первенца для бесполезного ритуала в лесу.

– Отлично, - рычит он, напрягая челюсть, стиснув зубы, выглядя как настоящий опасный человек. – Через три