Горячая штучка - Люси Вайн

— В детстве, — сказала она, когда мы приземлились, — тебя мучают мысли о том, как сложится твоя жизнь. Когда ты — девушка, все вокруг считают, что ты должна стремиться к единственно возможной волшебной сказке — браку и детям. Что ты должна задумываться о свадьбе и мечтать о ней начиная с пятилетнего возраста, но, поверь мне, Элли, жизнь намного богаче. А мне, в частности, казалось, что замужество связано с непомерным самопожертвованием. Самопожертвованием, на которое я никогда не была способна. Я не хотела посвящать свою жизнь кому-то еще.

Я хотела быть счастливой, то есть быть самой собой. Будь счастлива, Элли, выбери собственный путь.

Это было почти полной противоположностью тому, что Джен наговорила мне в машине.

В саду мы открыли бутылку шерри, и папа радостно говорит о том, что позже надо раздвинуть обеденный стол. Ничто не приводит его в такое прекрасное настроение, как перспектива раздвинуть стол, ведь в последнее время у него было немного причин для этого. Папа собирается раздвинуть проклятый стол, и все мы собираемся сесть вокруг него и сыграть в боггл[83]. Таков план. Я вполуха слушаю, как он потчует Джен и Милли рассказом о своем последнем свидании. Он увлеченно говорит о женщине, с которой на днях у него состоялся странный ужин, поскольку та оказалась любительницей «макать чайный пакетик»[84]. Даже слушая вполуха, я понимаю, что женщина пыталась предложить папочке оральный секс определенного рода. Ну, пожалуй, я не стану ему это объяснять.

Внезапно папа смущенно умолкает.

— Дженни, Ленни, Милли, — говорит он, — можно я покажу вам кое-что? — Он направляется в конец сада, и мы идем за ним мимо маминого сарая, куда она убегала от папы, чтобы послушать альбомы Бритни. Когда мы сворачиваем за угол, я открываю рот от изумления. За ним — удивительно красивый миниатюрный садик. Там, в окружении зеленых кустарников, стоит скамейка, мигают белые фонарики и очень много ярких, прелестных цветов. Здесь царит особая атмосфера уединения, и я мгновенно понимаю, что это для мамы. Ей бы хотелось, чтобы нам понравилось сидеть здесь.

— Я сделал это для нее, — чуть застенчиво говорит папа, с тревогой переводя взгляд с меня на Джен.

Я сглатываю.

Он продолжает.

— Лилии — это любимые цветы Бритни, поэтому я посадил их побольше. Надеюсь, они хорошо приживутся. — Он присаживается на корточки, громко хрустя коленными суставами, и рассеянно поглаживает лист рукой.

— Как красиво! — громко говорит Милли, в ее голосе слышится одобрение. Она прыгает на скамейку и начинает болтать ногами, не обращая внимания на мрачную атмосферу.

Я бросаю взгляд на Джен, она часто моргает, кивая головой. Думаю, она тоже глотает слезы.

— Маме это понравилось бы, — наконец, говорю я надтреснувшим голосом.

— Ты думаешь? — Папа с надеждой смотрит на меня. — Я обсуждал эту идею с Жакеттой, моим психотерапевтом, во время нашей последней встречи неделю назад. Мне хотелось сделать что-нибудь для вашей мамы. Подарить ей этот сад, чтобы она знала, что здесь — по-прежнему ее дом, где бы она теперь ни была. Думаю, что и для себя тоже. Я каждый день прихожу сюда на несколько минут и разговариваю с ней. Я рассказываю ей о том, как прошел мой день, о людях, с которыми я встречался. Я не знаю, слышит ли она меня, но мне все равно хочется поговорить с ней.

— Значит, ты не, ты не… забыл ее? — говорю я, слегка дрожа. Именно об этом я много месяцев собиралась спросить его. С тех пор как он упомянул о том, что хочет снова с кем-нибудь познакомиться, мной овладел страх. Мне было так страшно позволить ему забыть о маме, заменить ее, спрятать ее фотографии, больше не любить ее.

Папа разгибается, встает и, взяв меня за руки, озабоченно смотрит на меня.

— Ленни, обещаю, что никогда не забуду ее. Я никогда не смог бы этого сделать. — Он умолкает, проводя своей большой рукой по лицу. — Я знаю, что все отвергают идею о родственных душах и настоящей любви — не знаю, имеет ли это значение, — но я искренне говорю тебе, что каждый раз, когда я смотрел в лицо вашей матери, я знал, что настоящая любовь существует. Я каждой клеточкой своего тела понимал, что она моя. Она была любовью всей моей жизни. Она освещала каждый день, проведенный нами вместе. Даже спустя многие годы и даже в ужасные последние месяцы я по-прежнему смотрел на нее, понимая, что она — все для меня.

Все молчат, и я захожу в сад и сажусь на скамейку радом с Милли. Закрыв глаза, я поворачиваю лицо к холодному солнцу.

— Я, правда, скучаю по ней, — громко произношу я. Прежде я этого не говорила. Не говорила тем двоим, которые поняли бы меня лучше всего.

— Я тоже, — низким голосом говорит Джен. — Постоянно. — Она пристально смотрит на сарай, отделяющий волшебный сад от остального мира. Когда мы были детьми, мы обычно прибегали в конец сада, хихикая и разыскивая маму. Мы стучались в ее сарай, а потом с визгом убегали и прятались. Выйдя оттуда, мама восклицала: «ФИ-ФАЙ-ФО-ФАМ[85], ЧУЮ ДУХ НЕМЫТЫХ ЗАДНИЦ ДЖЕННИФЕР И ЭЛИНОР!» Мы нарочито громко кричали из своего укрытия — всегда под одним и тем же деревом, — а потом яростно шикали друг на друга, когда мама шумно топала мимо, притворяясь, что ищет нас. Через несколько секунд я, выпрыгивая и крича «Мамочка, мы здесь! Мы здесь!», неизменно портила всю игру, мама удивлялась, а Джен хмуро поглядывала на меня. Потом мы все смеялись, и мама обнимала нас обеих и вела в дом, чтобы искупать и приласкать.

Мы все молчим, погрузившись в воспоминания о ней.

Наконец Джен откашливается и как бы вскользь произносит:

— Эй, мама пыталась подговорить кого-нибудь убить ее? Я прыскаю со смеху.

— Да, меня, — кивая, говорю я. — Особенно в последние пару месяцев. Она говорила, что не хочет портить Рождество своим присутствием и что так она сэкономит на подарках. — А потом поспешно добавляю, чтобы кто-нибудь чего-нибудь не подумал: — Разумеется, я отказалась.

Джен удивляется.

— Я бы сделала это, но папа не дал мне пароль от «Ocado»[86]. Я бы ни за что не стала сама платить за этот «Nurofen».

Папа качает головой.

— Меня она тоже просила, глупая девчонка. Если бы я только мог.

Мы снова молчим, а потом я начинаю смеяться.

Папа, глядя на нас, тоже смеется.

— Не