Горячая штучка - Люси Вайн

Точно. Пора.

Я должна поехать к Софи.

Папа настаивает, предлагая отвезти меня, и, когда мы уже готовы, прибегают Джен и Милли и забираются на заднее сиденье.

— Почему вы здесь? — спрашиваю я в отчаянии, но с облегчением вздыхаю оттого, что Джен не выгоняет меня с переднего сиденья, как всегда делала в детстве.

— Потому что нам скучно, — говорит Джен. — Что нам делать, досматривать пропущенные серии Обратного отсчета[88]?

— Ладно, хорошо, когда я пойду к Софи, вы все подождете меня в машине, — решительно говорю я, спеша сменить тему. — Мне действительно нужно поговорить с ней с глазу на глаз.

Папа включает зажигание, а Джен открывает дверь.

— Подожди, папа, мы с Элли поменяемся местами.

Проклятие.

Когда мы подъезжаем к дому Софи, я храбро делаю глубокий вдох и нащупываю ручку дверцы.

А потом продолжаю сидеть в машине.

— Ты пойдешь? — с легким осуждением в голосе говорит сидящая рядом со мной Милли.

— Иду, — говорю я, хватаясь за ручку, и все равно не двигаюсь.

— Неужто я заблокировал ребенка? — говорит папа, отстегивая ремень. Я не могу допустить, чтобы он вышел, он начнет разглядывать входную дверь Софи и рассуждать о структурной целостности, хотя даже не знает, что это такое.

— Нет, нет, все прекрасно, я иду, я выхожу, — говорю я, неуклюже выбираясь из машины и глядя снизу вверх на дом Софи. Я была в этом доме тысячу раз, но сейчас он кажется мне до странности чужим и холодным.

Я медленно иду к парадной двери. Даже не знаю, дома ли Софи, возможно, нет. Нужно было позвонить или написать SMS, но, не знаю, я подумала, что так будет не столь драматично. Не как в фильмах и книгах. И мне показалось, что не к месту писать SMS после столь долгого молчания.

Обернувшись, я бросаю взгляд на машину. Джен с папой пререкаются из-за радио, а Милли, сидя на заднем сиденье, прижалась лицом к стеклу. Она поднимает вверх большой палец, что, видимо, означает ободрение, но я подозреваю, что не без сарказма.

Сделав еще один глубокий вдох, я звоню в дверь.

Ничего не происходит.

Я опять звоню.

По-прежнему ничего. В доме темно. Софи нет дома.

Дерьмо собачье, что за ерунда.

Я так разочарована. Когда я возвращаюсь назад, у меня от досады урчит в животе. Я медленно и печально бреду к машине и, взявшись за ручку, слышу:

— Элли?

Я тотчас разворачиваюсь и смотрю вверх. Это Софи. Высунувшись из окна над лестницей, она часто моргает от удивления.

— Элли? — повторяет она, словно не уверена, что это я. Я с открытым ртом разглядываю ее снизу. Она исчезает, и через минуту входная дверь открывается.

Она выглядит бледной и усталой — еще более усталой, чем в мой последний визит, — и по ее лицу я не могу понять, рада ли она мне. Не могу понять, что она думает о моем внезапном появлении. Прошло почти две недели после нашего разговора, а кажется, что намного больше. Она молча открывает дверь и жестом приглашает меня в гостиную. На место преступления.

Все выглядит так же, как прежде, и я думаю: как жаль, что жизнь продолжается и мир не рушится даже тогда, когда все так плохо.

Секунду мы стоим друг напротив друга, Софи, словно защищаясь, скрестила руки. Нужно сейчас что-то сказать, иначе момент будет упущен, и между нами навсегда останется гигантская бездна. Сейчас. Начать говорить сейчас. НАЧИНАЙ ГОВОРИТЬ, ЭЛИНОР.

— Я… — начинаю я. А потом, как дура, как слабоумный ребенок — вдруг начинаю плакать. — Мне так жаль, Софи. Мне очень, очень жаль. Ты не представляешь, как мне жаль. Все, что я говорила, — несерьезно. Я такая дура, я такая ужасная, и ты не обязана прощать меня, но прости меня, потому что ты должна простить меня. Пожалуйста, прости меня. Просто я вместе с Милли смотрела Одинокие сердца, мы не можем допустить этого, Софи, завтра ты можешь погибнуть в автокатастрофе, как Марисса, и я должна получить разрешение прийти на твои похороны. Прости, что я плачу, я плачу не для того, чтобы ты посочувствовала мне. Это совсем не то, это все из-за того, что я — безнадежная неудачница. Мне очень жаль.

Я подношу руки к лицу, пытаясь удержать слезы, но не перестаю говорить.

— Все, что ты говорила обо мне, — правда. Я — неудачница, и ты права, я боюсь попробовать что-то новое. Ты права, что я всегда спасаюсь бегством. Я убежала отсюда в Лос-Анджелес, представляешь? Я полностью исчерпала лимит своей карты «Barclaycard»[89]. Но теперь я вернулась и не хочу бегать от тебя, потому что ты — моя лучшая подруга, ты всегда была ею, и мне не верится, что я разрушила нашу дружбу. Прошу тебя, скажи, что я не разрушила ее. Прошу тебя, скажи, что ты по-прежнему моя лучшая подруга. Я сделаю все, что угодно, Софи. Я сделаю за тебя всю работу, прямо сейчас уберусь в доме и буду каждый день приходить сюда после работы и убираться в твоем чертовом доме. Если ты скажешь, что прощаешь меня, я сделаю все, что угодно.

Я подглядываю сквозь пальцы. Софи выглядит оскорбленной.

— Ты говоришь, что у меня в доме грязно? — говорит она, топая ногой. — Ты думаешь, что должна убираться здесь каждый день? Я скажу Райану, чтобы он лучше вытирал ноги. — Теперь Софи озорно улыбается, и я смеюсь, фыркая соплями себе в ладони. Сделав шаг ко мне, она обнимает меня. — Это мне жаль, Элли, ты не заслуживала ничего из того, что я сказала. Это было так несправедливо, и ты знаешь, что я считаю тебя необыкновенной. Знаешь… знаешь, как одиноко было мне здесь. Не всегда, но часто. Здесь только я и Сиара, и мне одиноко. Быть матерью — это удивительно, но это совершенно изматывает, и ты начинаешь однобоко смотреть на мир. Больше непозволительно просто быть, просто проваляться в постели весь выходной день, как мы обычно делали. Я должна быть на ногах каждую секунду. И невозможно отделаться от чувства вины и беспокойства, и все время хочется спать. Я очень люблю Сиару и ничего не хотела бы менять, но ты напоминаешь мне о свободе, которая была у меня раньше. Теперь моя роль состоит в том, чтобы быть матерью, а если не матерью, то женой. И в этом нет ничего плохого, просто мне кажется, что больше не