Флорентийская блудница - Лана Ланитова

на них и не видел вовсе. Я пребывал в некоем полусне, стараясь не просыпаться к яви той ночи, когда я их застал в моем «бордовом парадизе». Я даже не помню четко того момента, как он ушел, оставив нас снова вдвоем с Машей. В тот же вечер она пыталась рассказывать мне что-то забавное и громко смеялась своим же шуткам. Я делал вид, что слушаю. Потом я курил прямо при ней, бесцеремонно пуская дым ей в лицо. А она снова что-то рассказывала. Кажется о ежах и чижах. Не помню, если честно. И чем больше она старалась отвлечь меня разговорами от тяжких дум, тем я всё сильнее понимал, что полностью утратил интерес к этой девушке. Теперь она была мне безразлична.

Она очаровательно улыбалась и грациозно двигалась по квартире. Когда я отворачивался и делал вид, что занят чтением газеты, то её яркий взгляд тут же тускнел и делался тоскливым и тревожным. А после она спохватывалась и вновь начинала улыбаться. Только теперь её улыбка казалась мне жалкой и немного навязчивой.

Вечером я даже не стал заглядывать в ее комнату. А проснувшись, я позвал к себе дворника Тихона и попросил его передать по нужному адресу записку. В этой записке был такой текст:

«Иван Ильич, приезжайте за вашей племянницей. Я не стану с ней более жить. Я дам ей развод».

А дальше всё было, словно в тумане. Он приехал через пару часов. Он долго мне что-то говорил. А Мари при этом громко плакала. Потом они оба ругались. Я вообще плохо помню суть того, что они пытались мне донести. Единственное, что меня потрясло, это было лицо Мари. За это короткое время она сильно изменилась. Как я уже сказал ранее, мне стало казаться, что она чудовищно повзрослела. Или даже не так. Передо мной стояла вовсе не Маша, та Маша, от которой пахло подснежниками, чистым льдом и ванильными печеньями. Передо мною стояла совсем чужая женщина. Это была не Маша.

* * *

А дальше всё покатилось, как и прежде. Днем я ходил на службу, а вечерами сидел в своем кабинете и готовился к занятиям. Бордовую комнату я приказал-таки вымыть с карболкой. И крепко запер её на ключ. В Машиной комнате я тоже провел полную уборку. Её тоже продезинфицировали, и по моему приказу выбросили и сожгли на заднем дворе останки всех ее вещей – от чулок, которые она не успела забрать, до платьев, гребешков и постельного белья. Я запретил горничным забирать всё это богатство себе домой. Я наврал, что Мари больна заразной формой тифа, и что её вещи надобно срочно сжечь. Тихон послушно исполнил мою просьбу. Вдобавок ко всему, он сжег и все книги по биологии, и атласы с пресмыкающимися и птицами. Всё, чем интересовалась Маша, я уничтожил. Чтобы ничто не напоминало мне о ней. Я не испытывал каких-либо страданий при этом. Мне не было жаль моих чувств. Меня преследовало лишь чувство недоумения и стойкого разочарования. Я вспоминал изменившийся образ Марии и не понимал, как я мог полюбить эту, совсем чужую и некрасивую женщину.

На службе я старался не замечать Грачева. Вскоре он привез мне документы о разводе. И я с легким сердцем их подписал.

Забегая вперед, хочу сказать, что ровно через три месяца мне сообщили о том, что Грачев женился на собственной племяннице. Он смог-таки преодолеть общественное осуждение и взял власть над собственной судьбой. Где-то в глубине души я даже порадовался за них и мысленно пожелал им счастья. А вскоре после этого Грачев уволился из училища.

* * *

– На этом и закончился твой несчастный сон?

– Если бы… Если вы позволите, то я еще немного злоупотреблю вашим вниманием, господа.

– Валяй, – весело отозвался Владимир.

* * *

Сначала я старался больше заниматься и читать. Я с головой уходил в подготовку к лекциям и написание научных статей. Но всё это получалось у меня не очень. Я сам не заметил, как стал по вечерам пить бурбон или коньяк. Спиртное приносило мне временное облегчение. А утром мне вновь становилось худо. По утрам меня всё чаще стало мутить.

Однажды, приняв для смелости на грудь и переодевшись так, чтобы меня никто не узнал, я пошел в один из местных борделей и попросил аудиенции с содержательницей, по-нашему с мамкой. Я подождал ее в безвкусно обставленном кабинете, и вскоре она пришла. Это была женщина с неприятным, красным лицом и рыжими, крашеными волосами. Женщина была дурно и вычурно одета. Но суть не в этом. Я решил говорить с ней без обиняков. Я знал, что во всяком борделе, помимо рабочих, рядовых жриц любви, всегда имеется в наличии особый и дорогой товар. Речь, как вы догадываетесь, идет о совсем юных девственницах. У каждой подобной профуры в одной из тайных комнатенок томятся подобные девицы, которых тщательно кормят и одевают лучше других. Это тот товар, который ждет самого богатого и щедрого покупателя. Я не стал слишком долго ей всё объяснять. Тетка оказалась весьма смышленой. В самом начале она попыталась темнить, но я успокоил ее, что никаких сложностей с законом не будет, и торговаться с ней я тоже не стану.

– Я возьму у тебя девочку на пару вечеров, а если она мне понравится, то я и вовсе заберу ее к себе.

– Как это к себе? – хмыкнула тётка и затянулась дымом пахитоски. – К себе он её заберет. А знаешь ли ты, сколько денег я тогда потеряю?

– Я же сказал, что торговаться не стану и оплачу всё с избытком.

– Пусть так и все же…

– Что вас смутило?

– Уж больно ты, дядя, какой-то нервный. Ты, случаем, не из этих? Глаза у тебя какие-то шальные.

– Какие?

– С чудинкой. Смотришь ты нехорошо. Потому и спрашиваю, ты, случаем, не из убивцев? А то в прошлом годе один вот такой же дядечка на Ремесленной трех проституток порезал. Не моих, правда. Из другого борделя. Но, всё же. Их хозяйку потом по участкам затаскали. А по итогу бордель-то прикрыли. Да, и девушек жалко. Они же мне все, как дочки.

– Нет, я не маньяк и не душегуб. Я вполне себе здоровый. Просто плохо сплю.

– А, ну ладно тогда. Слушай, у меня невинных девушек сейчас только три. Недавно купец Селиверстов купил самую молоденькую.

– Жаль, я не успел.

– Да эти тоже совсем еще зеленые. Двое из крестьянок. Их матери продали. А одна из дворянок. Тебе какую