Пламенный ягненок - Елизавета Мальчикова

Елизавета Мальчикова

Пламенный ягненок

Глава 1. Жизнь в оковах

Игната.

Мама заплетала мне в косу цветки ромашки, я сидела на широкой лавке у малюсенького окна, опустив голову и машинально перебирая вышивку на своём белом кафтане. В избе пахло свежим сеном, воском и мёдом — к вечеру готовили угощение для дорогих гостей. Сквозь приоткрытое оконце доносились голоса соседских женщин, обсуждавших, каков собой жених, да сколько у его отца лавок в городе.

— Хватит теребить нитки, хочешь, чтобы отвалились? — строго сказала мама, ловко вплетая в косу очередной цветок. — Какому мужу нужна замарашка? Сиди смирно, Игната, не позорь ни себя, ни род.

Я вздохнула и выпрямила спину, стараясь не смотреть на своё отражение в медном зеркале. Моё сердце билось часто-часто, и слёзы скатывались по щекам сами собой.

— Дай же мне Волос сил! Посмотрите на неё! Скоро в наш дом придёт богатый жених, сын купца. Мама сильно оттянула мою косу, заставляя смотреть на неё. — А ты всё слёзки льёшь! И знаешь, какая молва по деревне идёт? — Одной рукой она уперлась в бок, а другой всё ещё держала мои волосы. Боль пронизывала всю мою голову. Слёзы уже лились по моим щекам, я попыталась качнуть головой.

— Говорят, он статен, черноволос и уже не раз выбирал себе невесту в других деревнях, но ни одна не пришлась по душе. А теперь вот и до нашей избы дошёл его выбор. Так что будь добра, вытри слёзы.

Она отпустила волосы, и я быстро смахнула горячие слёзы.

С улицы послышался скрип телеги и весёлые крики — это возвращались с поля братья, а за ними, кажется, и старшие женщины из рода. Мама торопливо поправила мне ленту на лбу и шепнула:

— Улыбайся, дочка. Не только кафтаном да косой красна девица, но и добрым сердцем. А уж если купец тебя примет — будешь жить в достатке, не хуже боярыни.

До боли сжимая вышитый платок, я подняла глаза на дверь: вот-вот раздастся стук.

— Но я не хочу жить в достатке, не хочу замуж, я тоже слышала много слухов о купце. Знаешь, почему ни одна девушка не ушла в его дом? — Я встала и упёрлась матери в грудь. — Потому что он мерзкий, он без спросу берёт то, что ему пожелается, в том числе и девичье тело, такой судьбы ты для меня хочешь?

Мама ударила ладонью меня по щеке.

— Тебе всё равно придётся познать мужскую любовь, все через это проходили! Подумай обо мне и о своих младших братьях.

Раздался оглушительный стук в дверь.

— Ну-ка, сядь-ка в угол, дочь. — Мама метнула на меня злой взгляд, а я, покорившись, села в угол, под изображением великого Бога Волоса.

— Помоги мне. — Шепнула я в пустоту.

В избу, пригнувшись под низкой притолокой, первым вошёл толстый, богато одетый купец. Его длинный опашень из тяжёлого, шитого золотой нитью бархата, подбитый соболем, волочился по чисто вымытому полу. На груди, переливаясь в свете лучин, сияла массивная золотая цепь с самоцветами, а пальцы унизаны перстнями с крупными камнями. Голову купца венчала высокая шапка, отороченная дорогим мехом, из-под которой выбивались седеющие пряди. Сзади, почтительно отстав на шаг, шёл молодой черноволосый юноша. На нём был короткий зипун из тонкого аксамита вишнёвого цвета, расшитый серебряными узорами в виде трав и птиц. Поверх зипуна надет распашной кафтан из камки, подпоясанный широким кушаком с кистями. На ногах юноши красовались сафьяновые сапожки с загнутыми носами.

Взглянув на омерзительно красное лицо купца, я быстро опустила голову, а мать, увидев гостей, тут же выпрямилась и, склонившись в глубоком поклоне, вытянула обе руки, на которых на расшитом рушнике лежал пышный каравай с солонкой наверху, произнесла звонким голосом:

— Хлеб да соль, дорогие гости!

— Хлеб да соль, хлеб да соль… — Голос купца был скрипучим, как несмазанная телега. Он не говорил, а словно перекатывал слова во рту, уже откусив от пышного каравая. Крошки, застрявшие в его густой, седеющей бороде, в неровном свете лучин казались живыми. Мне почудилось, что там копошатся вши, и к горлу подступил горький ком.

Он подошёл вплотную. От него пахло кислым хлебом и чем-то приторно-сладким. Купец наклонился, пытаясь заглянуть мне в лицо, но я упрямо отвела взгляд, уставившись в стену поверх его плеча. Мой гнев был тяжелее камня, а презрение — острее ножа.

— Ну! — Его тон не терпел возражений. Голос внезапно сорвался на визгливый фальцет. — Где наша девчина? Покажись!

Не дождавшись ответа, он вскинул руку у самого моего лица. Толстый, поросший жёсткими волосками палец коснулся моих губ. Кожа была влажной и липкой. С омерзением я прижалась губами к холодному металлу его перстня.

Его взгляд — сальный, липкий — медленно пополз вниз по моей фигуре, оценивая и раздевая. — Хороша… — протянул он наконец, и в этом слове было больше похоти, чем во всех его богатствах.

С тяжёлым, скрипучим вздохом купец распрямил спину. Его пальцы, толстые и горячие, выхватили из моих рук платок. Он грубо провёл им по лбу, смахивая крупные капли пота, и тут же, скомкав ткань, швырнул её обратно. Платок, влажный и тяжёлый, ударил меня в грудь и упал на пол.

— Ну что, берём? — в голосе купца слышалось чавканье — он не переставал жевать.

— Берём, батюшка, — эхом отозвался его сын.

В тот же миг мать рухнула на колени перед купцом. Её лоб глухо стукнул о половицы.

— Спасибо тебе, господин! Спасибо, миленький! — запричитала она, не смея поднять глаз. — Игната будет хорошей и верной женой вашему сыну!

— Ещё бы, — визгливый фальцет купца разрезал тишину избы.

Тяжёлая ладонь легла мне на плечо. Я дёрнулась, словно от ожога, и сбросила его руку. Его прикосновение, унизительное и липкое тенью осталось на моём плече.

Не обращая внимания на мой жест, он двумя пальцами — большим и указательным — грубо ухватил меня за щёку и принялся теребить её, словно проверяя товар на рынке.

— Ишь какая… строптивая.

Я до крови прикусила губу, но слёзы всё равно обожгли глаза.

— Завтра после полудня вашу девку заберёт мой человек, — бросил он тоном, не терпящим возражений. Купец развернулся к выходу. Сын услужливо распахнул перед ним дверь.

Уже переступая порог, купец обернулся через плечо — Ну что, мать? Рада?

Дверь захлопнулась, а я горько зарыдала.

Мама, не удостоив мои слёзы ни единым взглядом, тяжело поднялась, отряхнула