Пятьдесят одна история - Лорд Дансени

широкого пролома в стене, проделанного давным-давно землетрясением, ударом молнии или войной; чтобы обогнуть его, мне пришлось бы спуститься на тысячу футов вниз, и тогда твари, несомненно, настигли бы меня, ибо некие черные приматы, о которых я еще не упоминал, – существа с клыками, как у тигров, которые родились и выросли на этой стене, – преследовали меня на протяжении всего вечера. Как бы там ни было, двигаться дальше было невозможно; не знал я и того, как встретит меня король, по чьей стене я взбирался. Оставалось либо разжать руки и покончить с этим, либо дождаться, пока твари нагонят меня.

И тогда я вспомнил о булавке, которая в другом мире случайно выскользнула из вечернего галстука и попала в мир, где высилась мерцающая стена, и которая – если не вмешался никакой злой случай – должна была валяться на комоде подле моей кровати. Чудовища были уже совсем близко, они торопились, зная, что мои пальцы вот-вот соскользнут с узкой каменной кромки; впрочем, острые вершины дьявольских скал внизу выглядели так, словно были уверены – добыча достанется им, а не обезьянам.

И отчаянным усилием воли я потянулся туда, где на комоде лежала булавка. Несколько мгновений я нащупывал ее. Наконец я нашел ее… и вонзил себе в руку.

Возвращение изгнанников

Когда я поднялся на холм, при дороге сидели старик с молотом и другой, одноглазый с копьем, и разговаривали.

– Не то чтобы нас не приглашали… – говорил тот, который был с молотом.

– Об этом известно всего-то двадцати, не больше, – отвечал второй.

– Двадцать есть двадцать, – заметил первый.

– После всех этих лет… – вздохнул одноглазый с копьем. – После стольких лет!.. Мы могли бы побывать там хоть разок!

– Конечно могли, – согласился другой.

Их одежда была слишком старой даже для работников. На том, кто держал молот, был обгорелый, продырявленный во многих местах фартук кузнеца, а их руки и лица походили на старую, потрескавшуюся кожу. Но кем бы они ни были, они, по крайней мере, были англичанами, и встретить их мне было приятно, ибо на протяжении всего дня меня то и дело обгоняли автомобили, в которых сидели какие-то многочисленные личности неопределенной национальности.

Когда старики заметили меня, тот, что был с молотом, притронулся к своему засаленному картузу.

– Не будет ли слишком дерзко с нашей стороны, – сказал он, – спросить у вас, как добраться до Стоунхенджа?[23]

– Нам вообще не следовало туда ходить, – жалобно пробормотал второй. – Об этом знает не больше двадцати, но…

Я сам направлялся в Стоунхендж, поэтому я указал им дорогу и нажал на педали велосипеда, ибо в манерах этих двоих было что-то слишком подобострастное, чтобы мне хотелось иметь таких попутчиков. Судя по жалкому выражению их лиц, они много страдали и совершенно махнули на себя рукой, и я решил, что у обоих за плечами долгий срок каторжных работ.

Когда я приехал в Стоунхендж, то увидел человек двадцать, стоявших меж камней. Они довольно церемонно осведомились, ожидаю ли я кого-нибудь, и, когда я ответил «нет», больше со мной не разговаривали. Я думал, что оставил странных стариков милях в трех позади, но после того, как я немного побродил внутри каменного круга, они появились на дороге, широко и быстро шагая. Завидев их, все двадцать человек обнажили головы и стали вести себя очень странно, а я заметил, что у них с собой была коза, которую они подвели к древнему каменному алтарю. Два старика – один с молотом, другой с копьем – стали плаксиво извиняться за ту вольность, которую себе позволили, вернувшись на это место, и все двадцать опустились перед ними на колени в траву. Не вставая с колен, они убили козу перед алтарем, и, увидев это, два старика со многими извинениями и оправданиями приблизились и стали с жадностью нюхать кровь. И поначалу оба выглядели вполне довольными, но очень скоро тот, что был с копьем, снова принялся жаловаться и причитать.

– Когда-то это были люди, – приговаривал он. – Когда-то это были люди!..

И двадцать человек смущенно переглянулись, а одноглазый все причитал и причитал на одной плаксивой ноте, и вдруг все они посмотрели на меня.

Я не знаю ни кто были эти два старика, ни чем они занимались, однако мне вдруг стало ясно, что мне пора откланяться, – и я поспешил их оставить. И когда я вскочил на велосипед, до меня снова донесся жалобный голос старика с молотом, который извинялся за дерзость, которую он позволил себе, вернувшись в Стоунхендж.

– Но после стольких лет… – услышал я его всхлипывание. – После стольких лет!..

А тот, что был с копьем, добавил:

– Да, после трех тысяч лет…

Природа и время

Однажды зимней ночью по улицам Ковентри шагал ликующий дух. За ним, – сутулая, неряшливая, одетая в лохмотья, с лицом, какие бывают только у бродяг и бездомных, – хныча, всхлипывая и жалуясь, торопилась несчастная душа. Она все норовила схватить духа за рукав и, отдуваясь на ходу, осыпала его упреками, но он продолжал шагать дальше и не останавливался.

Ночь была морозной, но, похоже, вовсе не холода страшилась душа, хотя и была она скверно одета; гораздо больше пугали ее трамваи, ужасные магазины и огни фабрик, от которых она то и дело шарахалась, раня ноги о камни мостовой.

А тот, кто шел впереди, казалось, ничего не замечал; ему было как будто все равно, жарко вокруг или холодно, тихо или шумно, трава у него под ногами или мостовая, словно только и забот было у него, что шагать да шагать.

Наконец душа нагнала его, схватила за локоть, и я услышал, как она заговорила печальным голосом, едва слышным за шумом уличного движения.

– Ты забыл меня, – жаловалась она. – Ты бросил меня здесь.

И широким жестом она указала вокруг, словно имела в виду не только Ковентри, но и все близкие и далекие города. А дух грубо приказал ей не отставать и добавил, что он ее вовсе не бросал. Но она продолжала причитать на ходу:

– Уже на мили вокруг не увидишь ни одной анемоны, мои леса вырублены, а города все растут. Мое дитя – Человек – несчастен, остальные мои дети умирают, а города продолжают расти, и ты забыл меня!

И тогда дух сердито повернулся к ней, едва не остановив свой бег, который начался, когда были созданы звезды.

– Разве я когда-нибудь забывал про тебя? – спросил он. – Разве когда-нибудь оставлял тебя? Не для тебя ли разрушил