Пятьдесят одна история - Лорд Дансени

Но и это, похоже, нисколько не утешило душу. Я услышал, как она снова заговорила, с тоской глядя на своего спутника:

– Когда же мои дети снова увидят поля и траву?

– Скоро, скоро, – ответил дух, и оба замолчали.

Потом дух зашагал прочь, душа повлеклась следом, и, когда он проходил мимо, все часы на башнях начинали бить.

Песня дрозда

Когда поэт проходил мимо тернового куста, в ветвях запел дрозд.

– Как это у тебя получается? – спросил поэт, ибо он знал птичий язык.

– Все очень просто, – ответил дрозд. – Хотя, с другой стороны, случай поистине удивительный. Я придумал эту песню прошлой весной, вернее – она сама внезапно пришла ко мне. Все дело было в самой прекрасной самочке дрозда, какую когда-либо видел свет. Ее глаза были темнее, чем ночные озера, перья были чернее, чем сама ночь, и ничто не могло быть желтее ее клюва; летала же она быстрее молнии. Иными словами, она выделялась среди прочих самок буквально всем, и другой такой никогда не было. Я не осмеливался даже приблизиться к ней – так прекрасна она была. Но однажды прошлой весной, когда снова потеплело, – а до этого было холодно, мы питались оставшимися на ветвях ягодами, и все обстояло совершенно иначе, но настала весна, и опять стало тепло, – я размышлял о том, как она хороша и как чудесно, что мне довелось лицезреть ее – самую прекрасную самочку в мире, и в конце концов я раскрыл клюв, чтобы прокричать об этом; вот тогда ко мне и пришла песня, какой еще не бывало, и я, к счастью, сумел ее запомнить; ее-то я и пою сейчас. Но что самое поразительное, – и самое чудесное, что случилось со мной в тот волшебный день, – это то, что, как только я запел, самая лучшая и самая прекрасная самочка в мире слетела ко мне и села совсем рядом на том же дереве. И более счастливого времени я не могу и припомнить… Да, песня сложилась почти мгновенно, и когда я пел о…

Но мимо проходил старый бродяга с палкой, и дрозд улетел, а поэт рассказал страннику эту удивительную историю.

– Новая песня? – переспросил старик. – Как бы не так!.. Бог придумал ее много лет назад. Когда я был молод, ее пели все дрозды – вот тогда она была новой.

Вестники

Прогуливался некто неподалеку от Парнаса, гоняя зайцев, и вдруг услышал голос вышних Муз.

– Отнеси от нас послание в Златой град, – так пели Музы.

Но молвил прохожий:

– Не ко мне они взывают. С такими, как я, Музы не говорят.

И Музы окликнули его по имени.

– Отнеси от нас послание в Златой град, – твердили они.

И опечалился человек, ведь ему больше хотелось гоняться за зайцами.

Но Музы не отступались.

В долинах и на высоких кручах этот человек по-прежнему слышал голоса Муз, и наконец отправился он к Музам и выслушал их послание, хотя охотнее предоставил бы эту честь другим, а сам по-прежнему гонялся бы за резвыми зайцами в благословенных долинах.

И вручили ему лавровый венец, и каждый лист его был вырезан из изумрудов, – сработать такой могут только Музы.

– По этому знаку поймут в городе, что ты – вестник Муз, – наставляли они.

И ушел человек, и облекся в алые шелка, как подобает вестнику вышних Муз. И вбежал он в ворота Златого града, и зычным голосом прокричал свое послание, и плащ развевался за его плечами. Но безмолвствовали мудрецы и старейшины Златого града: сидели они, скрестив ноги, у дверей домов своих и читали послание от Муз, начертанное на пергаментах, кои доставили давным-давно.

А молодой вестник прокричал послание от Муз.

И воспрянули мудрецы и старейшины, и рекли:

– Ты пришел не от Муз. Музы говорили иное.

И они забили вестника камнями до смерти.

А после награвировали они послание на золоте и зачитывали его в храмах в священные дни.

Когда уже Музы уймутся? Когда угомонятся? Музы послали в Златой град еще одного вестника. И вложили ему в руку жезл слоновой кости, на котором были чудесным образом вырезаны все прекрасные предания мира. Одним лишь Музам такое под силу.

– По этому знаку в городе поймут, что тебя прислали Музы, – наставляли они.

И вошел вестник в ворота Златого града с посланием для его жителей. И вновь воспрянули люди на Златой улице – воспрянули, отвлекшись от чтения послания, награвированного на золоте.

– Тот, что явился последним, пришел в лавровом венце, вырезанном из изумрудов, – сработать такой могут только Музы, – заявили горожане. – Ты послан не Музами.

И забили они камнями этого вестника, так же, как и его предшественника. А после награвировали его послание на золоте и возложили драгоценные скрижали в храмах.

Когда уже Музы уймутся? Когда угомонятся? Вдругорядь послали они вестника к воротам Златого града. И несмотря на то, что был он в золотом венке, каковой вручили ему вышние Музы, в венке из хрупких желтых калужниц, сработанных из чистого золота не кем иным, как Музами, однако ж и его забили камнями в Златом граде. Но послание было доставлено, а до остального Музам что за дело?

И однако ж никак не уймутся они, ведь спустя какое-то время услышал я, как Музы взывают ко мне.

– Ступай отнеси наше послание в Златой град.

– Не пойду, – сказал я.

И второй раз заговорили они:

– Ступай отнеси послание наше.

А я опять отказался. И в третий раз воззвали они:

– Ступай отнеси послание наше.

Но и на третий раз отказался я. А Музы все взывали и взывали ко мне, по утрам, и по ночам, и долгими вечерами.

Когда уже Музы уймутся? Когда угомонятся? Видя, что они так и не перестанут взывать ко мне, пошел я к ним и сказал:

– Златой град уже не тот, что прежде. Колонны его проданы за медяки, храмы пошли с молотка, золотые двери переплавили на монеты. Теперь это мрачный город, вместилище тревог и бед, нет покоя на улицах, красота его покинула и не звучат более старые песни.

– Ступай отнеси наше послание, – требовали Музы.

И сказал я вышним Музам:

– Вы не понимаете. Нечего вам сказать Златому граду, ибо священного города нет более.

– Ступай отнеси наше послание, – не унимались Музы.

– И что же