Тень служанки - Лорд Дансени

– Я буду называть тебя этим именем.

– Да что в нем сейчас проку?

– И все-таки – какое же имя дали тебе крестные? – не отступался юноша.

– Они назвали меня Анемоной, – прошептала служанка.

– Анемона, – пообещал Рамон-Алонсо, – я добуду твою тень.

– Тень моя на самом дне ларца, – простонала старуха.

И разлученная с тенью служанка зашагала прочь от фонаря, который юноша загодя снял с крюка на стене и поставил на полу рядом с ее ведром. А Рамон-Алонсо задумался про себя о том, что бросаться прекраснодушными обещаниями куда проще, нежели разгадывать секреты зловещего дома. И принялся он строить бессчетные планы, и все они, один за другим, оказывались невыполнимы, и юноша снова вынужден был признать, что, хочешь не хочешь, придется дожидаться благоприятного случая. Так, составляя план за планом и тут же их отвергая, он поднялся по древним ступеням из камня и древесных ветвей и возвратился в свою комнату.

А в комнате уже худо-бедно навели порядок. С кровати сняли завесы паутины, а постельное белье расправили и разгладили, насколько возможно, – ведь прогнившие простыни и одеяла слиплись в бесформенный ком. А вот со штор паутину счищать не стали, видимо из опасений, что стоит ее тронуть – и вместе с нею обрушатся и шторы; однако в прорехи тут и там повтыкали мелкие цветочки; крупных и тяжелых эти ветхие лохмотья не выдержали бы.

А еще Рамон-Алонсо обнаружил глиняную миску и кувшин с чистой родниковой водой и понял, что Щавель, которая некогда звалась Анемоной, наполнила его для гостя под прохладной сенью леса. Юноша умылся – так, как оно было принято в конце Золотого века, – а затем, распустив завязки и ослабив пряжки одежды, прилег на истлевающую кровать. Гасить фонарь он не стал, ведь свеча в нем и без того почти догорела – от нее не больше полудюйма осталось. Вместо того юноша завороженно наблюдал за тенями: как танцевали они при каждом порыве сквозняка, как храбро скакали и прыгали, когда фитиль упал в лужицу жира и над нею затрепетал язычок пламени. До чего они грациозны, веселы и свободны! – думал Рамон-Алонсо и вспоминал о несчастной тени Анемоны, запертой в темном ларце.

К немалому его удивлению, очень скоро в лесу защебетали дрозды, и увидел Рамон-Алонсо, что ночь миновала.

В тот день, когда Рамон-Алонсо приступил к занятиям, в голове у него роились новые планы спасения тени, однако ж трудился он весьма усердно, ибо полагал, что куда успешнее сумеет противостоять силе чародея, если овладеет хотя бы одним таинством. Сперва почувствовал он укол совести при мысли о том, что присваивает оружие из арсенала своего противника, но тут же рассудил, что маг обучает его не задаром. И в самом деле, в полутемной комнате стало явственно светлее, чем накануне, и пришло Рамону-Алонсо в голову, что слабое сияние, если это и впрямь оно, возможно, малая толика того света, которая ушла из его собственных глаз: им-то маг и подсвечивает свой кабинет. Однако даже в этом зареве Рамон-Алонсо не видел среди смутных силуэтов на полу, под паутиной, за крокодилами, никакого ларца, в котором могла бы храниться тень. Так что он, не торопя событий, весь день корпел над таинством, и наука шла ему впрок.

После занятий Рамон-Алонсо снова отыскал служанку: она все еще оттирала кровавое пятно с камня.

– Анемона, – промолвил он, – а как мне опознать ларец, в котором спрятана твоя тень?

– Он длинный и узкий, – объяснила старуха.

А затем покачала головой и снова взялась за скребок и щетку: ей не верилось, что юноша и впрямь сумеет отыскать ее тень. Но Рамон-Алонсо лишь отмахнулся от ее отчаяния и ушел строить новые планы, один за другим. На следующий день он пригляделся внимательнее, но даже если в комнате и стало еще чуть светлее, юноша так и не смог обнаружить описанный служанкой ларец среди всяческого хлама, что громоздился вдоль стен, обшитых деревянными панелями: слишком густая мгла по-прежнему заволакивала пол, и слишком много таилось в ней крокодилов.

День за днем усердно занимался Рамон-Алонсо и скоро наловчился читать коротенькие односложные словечки; но продолжал упорно трудиться, дабы постичь таинство до конца, и постепенно прояснялись для него малые чудеса благодаря тому, что говорил маг, или тому, что удавалось узнать от Анемоны. Так, открылось, что пищу готовят на костре в лесу бесенята – мелкие тварюшки двух футов ростом, что прыгают и кувыркаются без устали; и стало понятно, как индийские напевы, кои разливались и трепетали в воздухе над домом мага, получилось приманить из самой Индии. Для нас такое чудо – сущий пустяк, мы ведь можем услышать эти песнопения в Европе в ту самую минуту, как звучат они над рекой Ганг; однако ж в тогдашние времена оно было в диковинку, и мелодии эти перетекали из Индии на протяжении многих лет: все песни, которые услышал Рамон-Алонсо, пели еще в юности те, кто ныне одряхлел и состарился, а не то так мужчины и женщины, давным-давно упокоившиеся в могилах на индийской земле. Рамон-Алонсо убедился, что чародей и впрямь искренне признателен его деду, и все-таки мнилось юноше, что тот обучает его таинству чтения не столько из благодарности, сколько из желания увлечь гостя к новым ученым занятиям, кои обойдутся недешево, и так заманивать его все дальше и дальше, пока не заполучит маг его тень!

Шли дни; теперь, чтобы прочесть односложные слова, юноше хватало лишь беглого взгляда, да и многосложные слова рассматривал он недолго, прежде чем они выдавали все свои секреты; и вот уже Рамон-Алонсо уверился, что ни прошлое, ни мертвые ничего больше от него не таят. В таком настроении ему жадно захотелось припасть к каким-нибудь еще писаниям помимо книги с большими черными буквами, по которой учили его, ведь ему не терпелось начать самому разгадывать новые таинства, однако в доме не нашлось других книг за пределами полутемной комнаты, посвященной магии. Но вот однажды, пока корпел юноша над каким-то мудреным словом из четырех слогов, во входную дверь робко постучали, и вышел маг из сакральной комнаты, и, точно громадная черная тень, гонимая сквозняком вдоль тусклых стен, широким шагом поспешил к порогу. На пороге обнаружился некто Педро, садовник из Башни и Скалистого леса (он подметал листья по осени и подстригал изгороди по весне) с письмом для Рамона-Алонсо от отца. Бормоча извинения и чуть не плача оттого, что побеспокоил хозяина в его доме, он, держась на почтительном расстоянии, с вытянутой руки вручил пергамент магу.