Обыкновенные монстры. Из пыли и праха - Дж. М. Миро

нашел ее в своих снах далеко в восточных лесах к северу от Мостара, ни по орсину, который придал глифику сил. Ни по Коултону, который привез ее в Лондон. Сначала они ехали в поезде из Вены, где ее доводили до обморока полчища человеческих костей, а затем, уже медленнее, по пустым сельским пейзажам, пока Коултон продолжал наблюдать за тем, как девочку мучает ее собственный талант. Ведь в конце концов он тоже бросил ее. Она не стала бы горевать и о Харрогейт, той ужасной женщине в черной вуали, которая держала ее в подвале, испытывая и задавая вопросы. Не стала бы горевать и обо всех детях, которые счастливо жили здесь в своего рода семейной обстановке, окруженные никогда не ведомыми ей заботой и любовью. Нет. И никогда-никогда она не будет оплакивать то чудовище Бергаста, который приехал в Лондон, чтобы ночью посмотреть на нее в свете кривого фонаря и с неодобрением покачать головой в знак отказа.

«Она нам не подходит», — сказал он.

На следующее утро Коултон оставил ее на пороге работного дома для сирот в Степни с пожертвованием в две гинеи на содержание и складной коробкой, в которой лежала единственная смена одежды. По ночам она закрывала глаза, и, пока другие дети спали, от тяжести их костей у нее кружилась голова, ее тошнило. Теперь ее табором были эти гаджо. Весь нечистый мир. Она представляла большой зал Карндейла, каким его описывал Коултон, смех таких же, как она, маленьких костяных ведьм и прочих бегающих по коридорам талантов, собирающихся вместе за едой. В восемь лет она еще очень плохо понимала английский и постоянно плакала во сне. В Степни Джета пробыла недолго; ее койку с явным удовольствием отдали другой сиротке, а она отправилась бродяжничать среди сточных канав в трущобах Сент-Джайлс-Хай-стрит, воруя, вступая в драки за объедки с другими бездомными. И постоянно сжимая руками череп от боли из-за тысяч мелких костей в этих телах, обматывая собственные костяные пальцы тряпками, словно прокаженная, чтобы скрыть правду о себе. Вплоть до того дня, когда перед ней появился высокий грязный мужчина в плохо подходящих друг другу предметах гардероба. Он опустился рядом с ней на колени, снял с головы шелковую шляпу и прошептал, что знает, кто она такая.

Так она впервые увидела Клакера Джека.

Он забрал ее из трущоб, забрал из прежней жизни, все время шепча о том, что Бергаст и Карндейл поступили с ней плохо, о том, что его когда-то бросили, как и многих других, и что они с Джетой не такие уж и разные, несмотря на ее талант. Они могли бы стать почти что семьей. В стоявшем у обочины обшарпанном экипаже сидела мисс Рут, которая осмотрела ее с ног до головы, словно оценивая кусок мяса, а затем отвернулась.

— Мы будем кормить тебя и заботиться о тебе, дитя, — сказал Клакер Джек, похлопывая по перегородке и подавая сигнал извозчику. — А со временем ты найдешь способ отплатить нам.

Маленькой цыганской девочке, выросшей в балканских лесах, Лондон представлялся бурым от копоти кошмаром. Во всем были виноваты люди из Карндейла во главе с Бергастом — это они ввергли ее в этот ужас, а потом бросили умирать. Все они видели, кто она, и осуждали ее за это.

Все, кроме этого странного, грязного человека.

— Но ты никому не должна доверять, — добавил он, — никому, кроме меня. Что такое? Это из-за костей вокруг? У меня есть лекарство, которое поможет тебе справиться с болезнью. Ты хочешь его принять, да? Ну ладно, успокойся. Ты будешь моей тайной, а я — твоей.

Она ощущала, как покачиваются его кости, как шевелятся кости запястья поправляющей юбку Рут, как поднимаются и опускаются кости рук сидящего впереди извозчика.

— Ты не обидишь меня? — пропищала Джета.

— О дитя, — вздохнул Клакер Джек и медленно, словно стараясь не напугать робкого зверька, протянул руку и прижал Джету к себе. От прикосновения другого человека, даже сквозь пальто и перчатки, от ощущения его тяжелой руки на плечах, она совершенно неожиданно и беспомощно расплакалась.

Джета вспоминала ту первую их встречу, вспоминала, как покачивался экипаж, как пахло табачным дымом шерстяное пальто Клакера Джека, и думала о том, насколько давними кажутся эти воспоминания. Между тем Рут привела ее к покрытому снегом двору и к парадному входу в поместье Карндейл.

— Ну так что? Повелитель пыли похоронен здесь или нет? — спросила она.

Джета ответила неуверенным взглядом и вошла в дверь. Крыша обвалилась. Джета подняла глаза к белому, ослепительно яркому небу. Силуэтом выделялись обугленные балки. Огромная лестница белела нетронутым слоем снега, а там, куда снег не добрался, была черной от некогда бушевавшей здесь огненной бури. Перила исчезли, половина ступеней провалилась. И все же Джета ощущала себя как во сне, она переживала те моменты, которые давно представляла — как она опаздывает на завтрак, бежит по фойе под руку с другой девочкой, как они вместе смеются. Как считают ступеньки, прыгая по ним во время детской игры. Как она удивленно всматривается в огромное витражное окно, за которым встает солнце. Она развернулась. Стена обвалилась, и от былой красоты, от знаменитого витража не осталось и следа. Вдруг Джета вновь ощутила тягу, похожую на поток холодной воды, — тягу, будто дергавшую ее за одежду и волосы.

— Рут, — прошептала она резко и указала на потолок.

Подобрав юбки и опираясь руками в перчатках на разрушенную балюстраду, Джета направилась наверх. На полпути ей пришлось перепрыгнуть через провал. Рут следовала за ней, позвякивая склянками в сумке.

На втором этаже царил полумрак, нарушаемый лишь пятнами света из пустых окон среди обугленных стен. Они медленно шли по широкому коридору, мимо выгоревших комнат со сломанными каркасами кроватей и клочьями занавесок. Влекущая Джету темная тяга не походила ни на что испытанное раньше. Невозможно сильная. В мозгу засвербила боль. Джета потерла запястья, поморщилась и замедлила шаг.

Тяга привела ее в комнату в конце коридора. Перешагнув через звенящие на полу обломки, она растерянно заморгала от внезапного дневного света. Задняя часть комнаты обрушилась, и теперь на этом месте снежные поля спускались к сланцево-серому озеру. На груде обломков сидело нечто, в чем Джета не сразу опознала повернувшую голову птицу.

Птицу, целиком состоявшую из костей. Из костей и оборванных перьев. Металлическая грудная пластина скрывала сросшиеся вместе вилочковую кость и грудину. Безглазые глазницы смотрели в пустоту. Птица — или каким бы существом она ни была — отрывисто хрустнула костями и снова замерла.

Словно в трансе, осторожно, чтобы не напугать существо, Джета шагнула вперед, сняла перчатку с левой