Обыкновенные монстры. Из пыли и праха - Дж. М. Миро

и выходил на ночные улицы, вспоминая своих друзей — как бы странно ни звучало для него сейчас это слово, — друзей, разбросанных по свету. Одни жили теперь на вилле под Агридженто, другие плыли на пароходе по освещенным водам где-то к востоку от Александрии. Комако вела охоту на улицах Барселоны. Но, по крайней мере, убеждал он себя, они были в безопасности. В безопасности и сухости. И как всегда, мысли его перескакивали к Марлоу. Он вспоминал, как смотрел на него ночами в Карндейле, как они шептались, как маленькая рука Марлоу лежала в его большой, как мальчик икал, когда смеялся, и не мог остановиться. В такие моменты Чарли плотнее надвигал капюшон на лицо, благодарный за темноту, ведь по его щекам стекали уже не только капли дождя. На площадях из тумана выплывали каменные церкви, приземистые и черные, плащ тяжелел от сырости, а Чарли продолжал шагать вперед, вспоминая бледное лицо Марлоу, словно искал его. Но на деле он искал лишь неприятностей и нового для себя ощущения томительной боли, ведь пожар в Карндейле изменил все.

В том числе и его самого.

Так, например, теперь его тело покрывали шрамы. И не только миссис Фик заметила это. Он ненавидел, что все остальные смотрели на него так, будто он чрезвычайно хрупкое существо. Ко так и вовсе предпочитала держаться от него подальше. А Элис дала свой револьвер и кучу патронов для надежности, после того как внимательно оглядела длинный шрам под его ухом и еще один на горле. И царапины на руках. Обкусанные до крови ногти. Гладкая раньше кожа Чарли покрылась прыщами. Со времени Карндейла он не вырос, но раздался в плечах и груди и от этого казался шире. Ловя свое отражение в окнах, он видел все те же темные, широко расставленные глаза, но с застывшим в них теперь выражением печали. И дело было не только в Марлоу. Он просто забыл о том, другом мире, о скрываемых им ужасах. Ему было известно лишь то, что Мар заперт в нем, как муха в янтаре, но он не мог вспомнить, что это означает.

Но больше всего его раздражала новообретенная слабость. Ощущение боли, продолжительной боли, и медленное восстановление, если раны вообще заживали. Вся странность происходящего заставила его сомневаться в том, кто он на самом деле. Всю жизнь он был неуязвимым. Человеком, любые раны которого мгновенно затягивались. Все это исчезло враз с его талантом, вырванным из него Бергастом на краю орсина. На долгом пути в Эдинбург Чарли всю ночь просидел в каюте второго класса, нанося длинные порезы на руки и предплечья, с недоверием ощущая боль и размазывая кровь в едва теплившейся надежде на возвращение таланта. Но он так и не вернулся. Теперь Чарли был самым обычным человеком, таким же, как все. И для спасения Марлоу стал бесполезным.

«Ты должен найти способ, — сказал ему Мар вчера во сне. — Способ вернуть меня. Должен. Должен».

Высокий голосок Мара звучал в голове Чарли постоянно — ровный и спокойный, как в ту последнюю ночь. Убежденный в том, что это возможно. Верящий в него. Никто из остальных, как бы он ни любил их, — ни Ко, ни Рибс, ни Оскар, ни Элис — не подвел Мара так, как подвел он, пусть в тот момент они и находились далеко. Они не жили с этим чувством вины, не расхаживали по палубе наемного средиземноморского судна в бессоннице, преследуемые призраками и мыслями не о будущем, а об оборвавшейся в прошлом жизни. Мисс Дэйвеншоу привезла их на юг, на старинную виллу под Агридженто на Сицилии — на виллу, которая уже более ста лет находилась в собственности Карндейла и некогда была убежищем для талантов. Таковой она будет опять. Новый Карндейл. Это было ее мечтой. А затем на камне в потайной комнате под прачечной они нашли надписи, причем на языке, которого не знала даже мисс Дэйвеншоу. Но висевший за алтарем древний гобелен дал им подсказку: открывающийся орсин с выходящими из него фигурами, окутанными тенью. Мисс Дэйвеншоу надеялась, что это инструкции по обращению с орсином. Возможно, даже описание, как найти талант и вернуть его в этот мир. Если бы только они могли его прочесть!

«Ты должен найти способ. Способ вернуть меня».

И вот Чарли в одиночку отправился в Эдинбург, как можно ближе к источнику своего горя, чтобы попросить помощи у единственного живого человека, кто разбирается в подобных вещах. Отправился с револьвером Элис, завернутым в ночную рубашку в маленьком сундуке, и с висящим на шнурке на шее кольцом матери, что было подарено отцом. По правде говоря, лучше было бы послать Ко, Рибс или Оскара; любой из них знал владеющую алхимией пожилую миссис Фик лучше, чем Чарли, любой из них показался бы убедительнее.

Но теперь он, потерявший талант, был единственным, без кого могли бы обойтись. С горечью Чарли подумал, что теперь годится для любых поручений. Тот, кем не жалко пожертвовать.

Ну что ж, пусть будет так.

Вот только миссис Фик не дала ему ответа — ни в ту первую ночь, ни в последующие. С тех пор он почти не встречался с ней. Только видел, как она в любое время суток, невзирая на погоду, возвращается в свечную лавку, прикрыв голову и лицо старой шалью. Или слышал скрежет и стук тяжелых предметов из-за запертой двери в подвал — старуха погрузилась в исследование жуткой испорченной пыли. Тем временем Чарли, не в силах сомкнуть глаз, лежал в дальней комнатушке, натянув до подбородка изъеденное молью одеяло и подложив под подушку револьвер Элис. Он гадал, испытывает ли миссис Фик те же шок и агонию, когда касается испорченной пыли, охватывает ли ее оцепеневшие мышцы тот же древний огонь, что охватил в тот раз его самого.

Изредка в лавку заходили немногочисленные покупатели. В такие моменты до Чарли доносились тяжелые шаги мистера Олбани, брата старухи, который спускался, чтобы обслужить клиентов. Но Чарли никогда не видел его. Ведущая на улицу дверь с грохотом захлопывалась, и в лавке вновь наступала тишина. Воздух густел от пыли, а мистер Олбани опять уходил куда-то наверх. Если Чарли надоедало лежать, он принимался расхаживать по этажам и складам вдоль полок с товарами, осматривая в тусклом свете, едва проникающем сквозь грязные окна, свечи, веревки, фитили и кресала с кремнями, оставляя следы ботинок на половицах.

Однажды, поднявшись на верхний этаж, он остановился, держась рукой за балюстраду и поставив ногу на край площадки. По всей длине здания тянулся темный коридор без окон, с несколькими дверями с одной стороны.