Игра 2. Дмитрий - Tina Jay Rayder

class="p1">А той ледяной, черной паникой, которая приходит, когда у тебя отнимают последнее, что еще держало тебя собранной.

Они снова пошли вперед.

Молча.

Как рабочие, которым дали команду закончить дело.

Один схватил меня за запястье.

Второй — за плечо.

Я рванулась.

Вывернулась.

Укусила.

Да. Именно так. По-животному. Неприлично. С кровью. С хрипом. Плевать. Я уже давно поняла: все красивые способы борьбы заканчиваются, когда у тебя прострелена грудь и вырвали из головы единственный знакомый голос.

Он отшатнулся.

Я вывернулась.

И побежала.

К ограждению.

Потому что других вариантов уже не было.

Справа — скала.

Слева — машины.

Впереди — они.

Назад — тоже они.

А за ограждением — темнота.

И, возможно, море.

И, возможно, смерть.

Но это хотя бы мой выбор.

Я вцепилась в холодный металл, перекинула ногу через перила и только тогда обернулась.

Они стояли в нескольких шагах.

Не торопились.

Будто были уверены: сейчас я передумаю. Что инстинкт самосохранения все-таки победит. Что я выберу плен, ложь, боль, но не прыжок в неизвестность.

Очень плохо они меня изучили.

Я сплюнула кровь в сторону и усмехнулась.

— Я лучше умру, чем вернусь в вашу клетку.

И, не давая себе времени на лишние мысли, оттолкнулась.

Падение было коротким.

Настолько коротким, что я даже не успела толком испугаться.

Только увидела в последний момент их лица.

Растерянные.

По-настоящему.

И от этого стало почти весело.

Потом меня ударило.

Не об воду.

Сначала — воспоминания.

Они пришли все разом, как будто, стоило Джею исчезнуть, что-то больше не держало их в стороне. Не берегло. Не фильтровало. Они врезались в меня лавиной — крыши, полеты, вода, лед, битва, волосы, белый куб, руки, смех, боль, любовь, предательство, Дим, Обнуление, война, дверь, реальность, снова Игра, снова он...

Слишком много.

Слишком ярко.

Слишком больно.

А потом пришла темнота.

И только в самой ее глубине, уже почти растворяясь, я вдруг поняла, что падаю не одна.

Что меня кто-то держит. Крепкие объятия, окутывающие так тепло, что было даже обидно из-за скорой отключки — не успею насладиться.

И это было последнее, что я успела почувствовать, прежде чем мир исчез.

Глава 7. Сны среди роз

Сначала было тепло.

Очень странно, да. После падения, темноты, боли, крови, выбитого дыхания и ощущения, что сейчас мир окончательно треснет мне прямо по голове, я почему-то запомнила именно тепло.

Не свет. Не звук. Не руки, обнимающие меня — увы, но это осталось лишь смутным видением умирающего разума. А тепло.

Такое бывает, когда тебя накрывают тяжелым одеялом зимой, и тело, еще не до конца проснувшись, уже понимает: можно не дергаться, тебя держат. Вот и тут было что-то похожее. Меня действительно держали. Крепко. Надежно. Без суеты. Будто несли не раненую идиотку с простреленной грудью и разрушенной памятью, а что-то очень хрупкое и очень важное.

Мне было плохо.

Настолько, что даже хорошо.

То есть та грань, за которой уже не стонут, не пытаются шевелиться и не думают, как бы красиво не сдохнуть назло врагам, а просто плывут в каком-то мутном, бесформенном ничто. Иногда всплывают. Иногда снова тонут. И все, на что хватает разума, — заметить какую-нибудь одну деталь и уцепиться за нее.

Я уцепилась за тепло.

А потом поняла, что оно мне знакомо.

И вот тут стало еще хуже.

Потому что если знакомо — значит, есть шанс ошибиться. А мне очень не хотелось ошибаться именно сейчас. Надеяться тоже не хотелось.

Я попробовала открыть глаза.

Не получилось.

Веки налились свинцом. Ресницы будто склеились. Голова была тяжелая, как камень. А грудь... грудь горела. Не так, как сразу после выстрела — остро, вспарывающе. Теперь боль стала другой. Глубокой. Глухой. Очень живой. Из тех, что сворачиваются под ребрами и пульсируют в такт с твоим дыханием.

Я попыталась вдохнуть глубже.

Получилось.

И это уже было хорошей новостью.

Значит, не умерла.

Как же раздражает.

Потом я услышала шаги.

Нет, не так.

Сначала я почувствовала движение. Легкое покачивание. Ткань, касающуюся ноги. Запах. Что-то вроде роз. И еще — тишину, очень странную, мягкую. Не мертвую. Не больничную. Тишину большого, дорогого, ухоженного пространства, где никто не шумит не потому, что некому, а потому что не принято.

Меня где-то несли.

Путь был ровный. Почти плавный.

Я снова попыталась открыть глаза и на этот раз сумела — совсем чуть-чуть.

Все расплывалось.

Белое. Зеленое. Розовое. Снова белое.

Небо?

Потолок?

Я не успела понять.

Темнота накрыла обратно.

В следующий раз я проснулась от запаха.

Розы.

Очень много роз.

Настолько много, что хотелось одновременно вдохнуть поглубже и чихнуть. Голова болела уже не так яростно, но мерзко. Тело ощущалось тяжелым и чужим. Как будто его вернули мне после долгого отсутствия, забыв приложить инструкцию по эксплуатации.

Я открыла глаза.

И сразу уставилась в небо.

Настоящее. Или очень хорошо притворяющееся настоящим.

Голубое, без единого облака. Слишком ясное. Слишком торжественное. Потом взгляд чуть сдвинулся, и я увидела верхушки деревьев. Светлые лепестки. Белый камень.

Белый камень?

Я резко села.

И тут же пожалела.

Грудь прострелило тупой болью. В висках зашумело. Но это было ерундой по сравнению с тем, что я увидела вокруг.

Сад.

Не просто сад — тот самый, над которым какой-нибудь больной на голову художник плакал бы от счастья, потому что человеку с нормальной психикой столько роз в одном месте не придумать. Алые. Белые. Нежно-розовые. Кусты, арки, дорожки, мраморные бортики, аккуратные клумбы, постаменты. Много света. Слишком много света. И тишина. Не страшная. Но такая умиротворяющая, словно сонная.

Я сидела на чем-то вроде широкого белого ложа. Или постамента. Или очень пафосной кровати без ножек. И это уже настораживало само по себе. Но куда сильнее меня насторожило другое.

Платье.

На мне было платье.

Белое. Длинное. С какими-то, чтоб их, складками.

Я уставилась на подол, потом на свои руки, потом снова на подол.

И медленно, очень медленно, внутри меня поднималась та особая форма ярости, которая всегда начиналась с тихого: ну нет.

— Нет, — сказала я вслух.

Розы, увы, не исчезли. Платье тоже.

— Нет! — повторила я уже с чувством.

— Г-госпожа?..

Я резко обернулась.

Неподалеку, у дорожки, стояла девушка.

Рыжая.

Кудрявая.

Худая, высокая, лет... двадцать? Двадцать два? Не знаю. Но точно не ребенок. Большие серо-голубые глаза, светлая кожа, пальцы, сцепленные так сильно, будто она сейчас либо расплачется, либо упадет в обморок. И смотрела она на меня так, будто я не проснулась, а снизошла к ней с