Сила Немногих - Джеймс Айлингтон

А бешеный вихревой напор Тары останавливает высокий, жилистый воин с куда более длинными руками, чем у невысокой девушки, — и его глаза почернели так же, как её. Их поединок завораживает. Кружит голову. Пугающе стремителен и неуловим.

Всё это чудовищно. Кошмар. Но времени думать нет. Я скользящим движением встаю между Тарой и ещё одним мужчиной, заходящим ей слева, — кровь грохочет в ушах. Блокирую его удар и вступаю в схватку.

Огненоволосый воин, чей удар копьём я только что отвёл, медленно улыбается, выравниваясь и оглядывая мой культяпый рукав — это явно задумано как запугивание. Хорошо. Тара и её противник уже скрещивают оружие в каких-то десяти футах от меня; моя задача здесь — просто не дать зайти ей во фланг и доверять, что она справится сама. Если этот человек хочет тратить время на позёрство, тем лучше.

Правда, он не тратит его долго: улыбка превращается в злобный оскал усилия, и он рубит мне влево серией быстрых, нащупывающих ударов. Предсказуемых, но от этого не менее опасных; я пускаю в ход несколько приёмов, которым учился эти месяцы, задействуя сочетания опоры, корпуса и инерции, чтобы выстроить защиту там, где прежде хватало левой руки. Это непросто и неестественно, несмотря на все тренировки. Движения кажутся торопливыми и грубыми. Отчаянными. Несколько раз я едва успеваю уклониться от острия копья.

И тут что-то меняется.

Моё копьё вдруг становится легче. Продолжением меня самого. Я управляю им, но движения мои внезапно стали точнее, тоньше. Я блокирую, и блокирую, и обнаруживаю на своём лице застывшую усмешку, когда ход боя начинает смещаться. Не в мою пользу — ещё нет. Но я держусь. Меня захлёстывает странная ясность, острая как бритва уверенность в том, что я делаю.

Рыжеволосый рычит и слегка отступает, тяжело дыша, раздражённый тем, что не может продвинуться. Неудержимый порыв нашей первоначальной атаки угасает, когда эти воины — бывалые и смелые — выстаивают в хаосе и встают спиной к спине. Изредка кто-то стонет от боли, но в остальном все боевые кличи смолкли. Лишь кряхтение, рычание и лязг оружия, пока мы колем, щупаем, отражаем удары и моргаем от жгучего пота. Факелы, наспех отброшенные в начале засады, начинают гаснуть, и клубящийся туман подползает всё ближе — такой густой, что остальные превращаются в мелькающие тени. Воздух пропитан солёным запахом горячей крови, и я сдерживаю внезапно нахлынувший ужас от навмахии.

Мне отчаянно хочется знать, как идёт бой вокруг, но я не отрываю взгляда от противника — как и он от меня. Мы кружим, и в мерцающем полумраке я замечаю, как напрягаются его мышцы. Улавливаю его намерение. Не от тренировок. Не от логики. Я просто знаю.

Я двигаюсь вместе с ним. Отклоняюсь в сторону, позволяя его выпаду скользнуть мимо. Разворачиваюсь и выношу копьё вперёд.

Едва ощутимое сопротивление, когда оно входит ему в живот.

Я иду следом, вгоняя глубже, насквозь, пока мы почти не оказываемся лицом к лицу. Его глаза широко распахнуты от боли и потрясения. Слюна стекает из уголка рта, когда он дрожит. Выпускает оружие. Я чувствую жар его дыхания на своей щеке, когда он клонится вперёд, будто хочет обнять меня.

С последним рывком я отшвыриваю его прочь — он падает навзничь на мелководье ручья. Плещет, корчится, слабеющими руками тянется к торчащему из него древку, а вода вокруг алеет. Я просто стою секунду, тяжело дыша, глядя на него. Рука дрожит.

— Не затягивай его муки.

Это Тара. На её плече — рваная рана. Человек, использовавший Волю, — смутный неподвижный силуэт на земле в десяти футах от неё. Я наконец собираюсь с силами, чтобы оглянуться и разглядеть остальных в тумане. Фергус ковыляет к нам, опираясь на Конора, — вид у него скорее раздражённый, чем страдающий. Шеанна и Миах оба присели на корточки и снимают с мертвецов нарукавные браслеты и торки.

Воин, которого я сразил, — единственный, кто ещё жив. Подавив ужас, я поднимаю один из последних ещё горящих факелов и опускаюсь рядом с ним на корточки.

— Где Галлхобар?

Он лишь слабо плюёт в мою сторону. Его зелёные глаза сверкают.

— Он не станет говорить с нами, Леатфеар, — произносит Конор.

Я оглядываю остальных. Они смотрят на меня выжидающе.

Я киваю — пусть и с неохотой. Они правы. У этого человека нет никакой причины сотрудничать. А рана в живот — скверный способ умереть.

Собравшись с духом, я выпрямляюсь, затем рывком выдёргиваю копьё — вырывая последний хрипящий вздох, — прежде чем снова вонзить его, прямо в сердце.

Он вздрагивает и замирает.

Я смотрю на него ещё несколько секунд, стоя над ним, рука всё ещё сжимает древко копья, погружённого в его грудь. При всех ужасах, что я видел, при всех опасностях, которым подвергался, я никогда прежде не отнимал чужой жизни. По-настоящему. Сколько бы я ни ощущал груз того, что произошло с Эстеваном на навмахии, сколько бы ни был ответственен за его гибель, — какая-то часть меня всегда знала, что Эстеван сам принял то последнее решение.

Чья-то рука ложится на моё плечо, и я выхожу из мрачного оцепенения: рядом стоит Тара. Она встречает мой взгляд и кивает. Один раз. — Нам не следует задерживаться.

Она права; неизвестно, как далеко мы от места назначения отряда. Когда я вытаскиваю оружие из мертвеца снова, Миах приседает рядом и осторожно снимает с его шеи железный торк, затем протягивает его мне.

Это похоже на кражу у мёртвых, но я знаю, что здесь так не принято думать. Это деяние, призванное одновременно чтить и прославлять. Показать не только, сколько ты убил, но и убедиться, что ты их помнишь.

Неохотно я беру торк и надеваю его на бицепс: рука — для трофея, шея — для статуса. Металл ещё тёплый там, где он лежал на прежнем хозяине. Миах одобрительно хлопает меня по спине, после чего вытаскивает короткий клинок, хватает мёртвеца за волосы и начинает пилить его горло.

— Зачем вы снимаете им головы? — спрашиваю я тихо, не желая смотреть, но не в силах отвести взгляд, пока остальные принимаются за столь же жуткие дела.

Тара смотрит на меня так, словно вопрос странный. — Чтобы они не могли встать снова, если граница с Потусторонним миром окажется слишком тонкой.

У меня